Елена закрыла глаза. Клеманс. Злорадная улыбка... Монастырь. «Душевно больная». Удобно. Очень удобно для Филиппа. Убрал проблему. Под благовидным предлогом.

А завещание? Мысль пронзила слабость, как острая игла. Что написал Гаспар? Сердце Елены сжалось от боли. Он любил Елену... или то, что считал любовью. Мог ли он... даровать ей свободу? Вернуть поместье, позволить жить отдельно? На миг в душе мелькнула слабая искра надежды. Или... Холодный страх тут же задул эту искру. Или, движимый все той же «заботой», он назначил опекуна? Передал все права Филиппу – как ближайшему родственнику, мужчине, «способному защитить ее хрупкий мир»? Он мог не знать, на какую муку обрекает ее этим!

Спор... а потом довольные лица... Что это значило? Елена чувствовала себя куклой, чью судьбу перекраивают за плотно закрытой дверью, пока она лежит без чувств. Она ничего не знала. И это незнание было страшнее самой худшей правды. Оно оставляло ее в подвешенном состоянии, в полной власти тех, кто уже доказал свою жестокость. Она отпустила Жизель кивком, чувствуя, как усталость и гнетущая неизвестность наваливаются на нее тяжелым камнем. Служанка, рыдая, вышла.

Елена откинулась на подушки, пытаясь собрать мысли воедино. Отравление. Клеманс, та самая, что пыталась ее убить из ревности, – теперь объявлена безумной и заточенной в монастырь, что Филиппу только на руку. Нотариус, приехавший в день ее беспамятства. Завещание, которое она не видела и не слышала. Ночные бдения Филиппа... Каждая деталь складывалась в жуткую картину. Она была пешкой в его игре. Игрушкой, которую он чуть не потерял и теперь будет держать еще крепче. Ловушка захлопнулась окончательно.

Дверь в комнату распахнулась с такой силой, что стукнула о стену. На пороге стоял Филипп. Его лицо, обычно столь безупречно контролируемое, было бледным, глаза лихорадочно блестели. Он мгновенно оказался у кровати, схватив ее руку. Его пальцы были холодными и дрожащими.

«Елена!» – его голос сорвался. «Ты очнулась! Слава Богу! Я... я не верил... я думал...» – Он не договорил, лишь сжал ее руку так сильно, что ей стало больно. Его взгляд жадно скользил по ее лицу, впитывая признаки жизни. Впервые за все время его страх казался настоящим, не игрой. Он действительно боялся ее потерять. И это было страшнее его наглости. – «Ты выжила. Это чудо. Мое чудо».

Елена попыталась выдернуть руку, но сил не было. Она лишь отвернулась к стене.

«Устала...» – прошептала она.

«Конечно, конечно!» – Филипп поспешно отпустил ее руку, словно обжегшись. – «Ты должна отдыхать. Сейчас же придет врач. И тебя никто не побеспокоит, я обещаю!» – Он говорил быстро, взволнованно. – «Ты в безопасности теперь. Абсолютно. Я позабочусь. Я не допущу... больше никогда!» В его глазах горела лихорадочная решимость.

Он вышел так же стремительно, как и вошел. Через несколько минут в комнате появился пожилой, важный врач с саквояжем и... юная, испуганная девочка лет четырнадцати. Она стояла у двери, опустив глаза, нервно теребя передник.

Врач вежливо поклонился.

«Ваше Сиятельство, рад видеть вас в сознании. Я доктор Лебрен. Месье граф де Вольтер распорядился, чтобы я наблюдал за вашим выздоровлением лично». Он сделал паузу, его взгляд скользнул к девочке. – «И... чтобы все было максимально безопасно, месье граф нанял... помощницу. Мари. Она будет... дегустировать все ваши блюда, напитки и лекарства перед тем, как они попадут к вам». – Доктор произнес это ровным тоном, как будто говорил о самом обычном деле.

Елена уставилась на него, не веря своим ушам. Потом ее взгляд медленно перешел на худенькую, бледную девочку. Ребенка. Поставили проверять ее пищу на яд. Рисковать жизнью. Ради нее.

«Что...?» – вырвалось у нее хрипло. «Это... ребенок...»

«Мера предосторожности, Ваше Сиятельство», – доктор ответил невозмутимо. «Мари из бедной семьи, ей платят щедро. И месье граф считает, что это надежнейший способ обеспечить вашу безопасность после... печального инцидента». Он подошел, осторожно осмотрел ее, пощупал пульс. – «Сейчас вам необходим покой и легкая пища. Бульоны, каши. Мари принесет вам первый бульон через час. Постарайтесь поесть».

Они ушли. Елена осталась одна, ошеломленная. Шок от услышанного перекрыл даже внутреннюю боль. Ребенок. Дегустатор. Филипп купил ребенка, чтобы тот умирал вместо нее. Это было чудовищно. Цинично. Бесчеловечно. И это называлось «заботой» и «безопасностью»? Она чувствовала себя не спасенной, а погруженной в еще более глубокий ад. Весь день она пролежала, глядя в потолок, мысленно видя испуганные глаза Мари. Ужас ситуации парализовал.

Вечером доктор принес лекарство – густой, горький сироп в маленьком стаканчике. Мари, дрожа, сделала крошечный глоток, поморщилась, но через минуту кивнула доктору. Тот подал сироп Елене.

«Для сна, Ваше Сиятельство. Вам необходим отдых».

Елена выпила. Лекарство подействовало почти мгновенно. Тяжелая, неодолимая волна сонливости накатила на нее, смывая мысли, боль, ужас. Веки стали свинцовыми.

Она погружалась в пучину сна, когда дверь тихо скрипнула. Сквозь мутную пелену дремы она увидела, как к кровати подходит Филипп. Его фигура была размытой в полумраке. Он молча снял камзол, жилет, сапоги... Разделся до нижнего белья. Потом осторожно приподнял край одеяла и... улегся рядом с ней на широкой кровати. Его тело излучало тепло. Он устроился поудобнее, повернувшись к ней. Его рука нащупала край ее сорочки и намеренно стянула его вниз, обнажая плечо и часть груди. Ладонь легла поверх обнаженной кожи, тяжелая и неумолимая, как печать собственности. Его дыхание стало ровным и глубоким.

Елена хотела закричать, оттолкнуть его, но тело не слушалось. Снотворное держало ее в железных объятиях. Она могла только чувствовать его рядом, его тепло, его руку... и беспомощно тонуть в тяжелом, наркотическом сне, где кошмары смешивались с леденящей реальностью. Золотая клетка стала еще теснее. И стражник теперь спал внутри нее.

Глава 19. Финал Свободы

Елена проснулась от странного тепла и навязчивой тяжести. Она была прижата спиной к чужой, слишком горячей груди. Чья-то сильная рука лежала не просто на ее боку, а на груди, под тонкой ночной сорочкой, ее пальцы грубо сжимали мягкую плоть. Горячее, влажное дыхание обжигало шею и затылок. Ужасное осознание ударило, как обухом: Филипп. Он был здесь. В ее постели. Трогал ее.

Она резко дернулась, пытаясь вырваться, но его рука лишь сильнее впилась в ее грудь. Движение разбудило его. Он издал довольное мычание, его рука не ослабила хватку, а другая скользнула вниз по ее бедру, поднимая подол сорочки.

«Филипп! Перестань!» – выдохнула она, голос предательски дрожал от страха и отвращения.

Он лишь усмехнулся в ее волосы. «Тише, моя прелесть. Не буди весь дом». Его пальцы продолжали свое движение, обнажая бедро, а потом и живот. «Какая же ты красивая...» – его губы приникли к ее плечу. – «Скоро ты будешь полностью моей. Ждать уже невмоготу. Мне так надоело лишь смотреть на тебя все эти недели...»

Его слова пронзили ее, как ледяная игла. «Все эти недели...» Пока она была в отключке от яда... он не просто сидел рядом. Он смотрел. Он трогал? Мысль была настолько омерзительна, что у нее перехватило дыхание.

«Уйдите!» – прошептала она, напрягая все силы, чтобы не закричать. – «Немедленно!»

Филипп вздохнул с преувеличенной жалостью, но на миг приостановился. «Елена, Елена... Неужто все еще играешь в скромницу?» Его рука все еще лежала на ее обнаженном бедре, пальцы впивались в кожу. – «Между нами уже нет места для таких церемоний. Ты скоро будешь моей женой. Или ты забыла?»

«Уйдите!» – повторила она, стиснув зубы, отчаянно пытаясь отодвинуться к краю кровати. – «Сейчас же!»

Он помедлил еще мгновение, его взгляд скользнул по ее полуобнаженному телу с таким голодом, что ее бросило в дрожь. Потом он резко отдернул руки, сел на край кровати и встал. Лицо его выражало снисходительное раздражение. Он потянулся, его взгляд все еще не отрывался от нее, словно оценивая добычу.