«Вот так, лучше!» – он мог похвалить, когда у нее действительно получалось сделать плавное движение, и надо было отдать ему должное – его умение вести, чувствовать ритм и объяснять па было безупречным. Но похвала тонула в его наглости. Он наклонялся, его губы почти касались ее виска, и он вдыхал аромат ее волос долгим, чувственным вдохом, словно пробуя дорогое вино. «Запах страха и ненависти… возбуждает,» – шептал он так, чтобы слышала только она.

«Божественно,» – добавлял он громче, и его дыхание обжигало кожу, оставляя ощущение грязного пятна.

На третий день он перешел все границы. Завершая сложное па, он резко притянул ее к себе так, что она вскрикнула. Ее грудь с силой прижалась к его камзолу. Он замер, его темные глаза, полные неприкрытого вожделения, утонули в вырезе ее платья. Затем, не отрывая взгляда, он наклонил голову. Его губы коснулись нежной кожи в ложбинке между грудями. Она почувствовала горячее, влажное прикосновение его языка, скользнувшего по коже, как змея. Мимолетное, но омерзительно интимное, оставляющее ощущение липкой гадливости, которую хотелось содрать с кожи.

Елена отшатнулась как от удара, лицо пылало от стыда и гнева. В горле стоял ком тошноты.

«Вы с ума сошли!» – вырвалось у нее, голос дрожал от ярости и унижения.

Филипп только усмехнулся, его глаза блестели от удовольствия и победы. «Просто порыв восхищения, моя ненаглядная. Ты становишься… неотразимой. Такая гибкость, такая… отзывчивость тела,» – он намеренно повысил голос, бросая взгляд на Клеманс. Он ловил каждую ее реакцию, как кот – игрушку, наслаждаясь и ее страданием, и зеленой яростью в глазах жены.

Анжелика, восседающая в кресле как судья на представлении, лишь одобрительно кивнула, попивая чай. «Сын проявляет такое усердие в заботе о твоем образовании, невестка,» – прокомментировала она сухо. «Цени это. Не у всех вдов есть такой… всесторонне внимательный опекун.»

Клеманс, сидевшая рядом, не сказала ни слова. Но ее пальцы впились в подлокотники кресла до побеления костяшек. Ее взгляд, устремленный на Елену, был уже не просто ненавистным. В нем горело холодное, расчетливое безумие. Каждый поцелуй, каждый непристойный жест Филиппа в сторону невестки был ножом, вонзаемым в ее гордость и брак. Каждое его слово о гибкости Елены, о ее податливости – было плевком в ее сторону, напоминанием о том, что она больше не может вызывать в муже такого дикого, животного вожделения.

Вечером, во время «семейного» чаепития в малой гостиной, атмосфера была наэлектризованной, как перед грозой. Филипп был доволен собой, Анжелика благоволила к сыну, Елена сидела, опустив глаза, яростно потирая ложбинку между грудями платком, пытаясь стереть с кожи омерзительную память о его языке, о его дыхании. В горле все еще стоял горький привкус унижения. Клеманс же была неестественно спокойна, почти безжизненна. Она разливала чай из изящного фарфорового сервиза с ледяной точностью автомата. Когда она подала чашку Елене, ее рука не дрогнула. Но в глазах, мелькнувших при этом, было что-то… окончательное и бездонно пустое.

Елена машинально поднесла чашку к губам, желая лишь смыть горечь позора. Чай был ароматным, с легкими нотками бергамота. Она сделала глоток. Ничего необычного. Второй глоток. И вдруг… резкий, химически-горький привкус, пробивающийся сквозь бергамот. Легкая тошнота переросла в спазм. Она отставила чашку, почувствовав внезапную, накатывающую волну слабости. Темные пятна поплыли перед глазами.

«Что-то не так, невестка?» – спросила Анжелика, ее голос звучал отстраненно, но в нем уже мелькнула тревога.

Елена попыталась ответить, но язык заплетался, стал непослушным, ватным. В ушах зазвенело, нарастая до оглушительного гула. Комната начала кружиться и плыть перед глазами, мебель сливалась в темные пятна. Она увидела, как Филипп резко вскочил со своего места. Его лицо, всегда такое уверенное и надменное, исказилось подлинным, первобытным ужасом. Он бросился к ней:

«Елена?! Что с тобой?! Что ты сделала?!» – этот крик, полный ярости и страха, был обращен к Клеманс.

За ним метнулась Анжелика, ее надменность сменилась паникой:

«Филипп! Что происходит?! Клеманс!»

Елена попыталась подняться, но ноги стали ватными, не слушались. Она оглянулась, ища опору, и ее затуманивающийся взгляд упал на Клеманс. Та сидела неподвижно, чашка в ее руках была цела. И на ее губах играла злорадная, торжествующая улыбка. Улыбка человека, который наконец-то сорвал маску и нанес удар. Улыбка, полная ледяной ненависти и абсолютной победы. Улыбка мщения за каждое унижение, за каждое сравнение не в ее пользу.

Это было последнее, что увидела Елена. Темнота нахлынула стремительно, как черный, удушающий прилив. Она не почувствовала удара о пол, не услышала отчаянных, нечеловеческих криков Филиппа и воплей Анжелики. Она погрузилась в бездну, унося с собой образ дикого страха в глазах мучителя и застывшей, ядовитой усмешки его жены. Танго закончилось. Началось что-то гораздо более страшное.

Глава 18. Узница Золотой Клетки

Сознание возвращалось к Елене медленно, как сквозь толщу мутной, ядовитой воды. Сначала – лишь смутное ощущение тяжести в каждой кости, тупая, ноющая боль где-то глубоко внутри и нестерпимая сухость во рту. Потом – тусклый свет, пробивавшийся сквозь опущенные шторы. И наконец – всхлипывания.

Она с трудом повернула голову. У кровати, уткнувшись лицом в спинку стула, сидела Жизель. Плечи служанки судорожно вздрагивали.

«Жизель...» – прошептала Елена. Голос звучал чужим, хриплым и слабым.

Жизель вскинула голову. Ее лицо было опухшим от слез, глаза – заплаканными и красными. Увидев открытые глаза госпожи, она вскрикнула и бросилась к кровати, схватив ее руку.

«Ваше Сиятельство! Вы проснулись! Слава Богу! Слава всем святым!» – Она засыпала ее руки поцелуями, слезы капали на одеяло. – «Две недели... Две страшные недели! Мы думали... мы боялись...»

Елена попыталась приподняться, но слабость тут же приковала ее к подушкам. Боль внутри сжалась в тугой узел.

«Что... что случилось?» – еле выдохнула она.

«Отравление, Ваше Сиятельство! Страшное!» – Жизель всхлипнула. – «Это была мадам Клеманс! Она подсыпала яд в ваш чай!» Служанка задыхалась. – «Месье Филипп... он был вне себя. От ярости! Кричал, метался. Выписал лучших врачей со всей округи! Из Руана, из Парижа!» Глаза служанки округлились от воспоминания о размахе. – «Обещал осыпать золотом того, кто вас спасет! Каждый день, каждую ночь он был здесь...» – Голос Жизель понизился до шепота, полного страха и чего-то еще – жалости? – «...Каждую ночь... он приходил... Он выгонял меня... сидел здесь, с вами... до самого утра. Иногда... разговаривал... Говорил... что не даст вам уйти. Что вы – его... что он не переживет.»

Елена почувствовала, как по спине пробежал холодок отвращения. Мысль о том, что он был здесь, рядом, пока она была беспомощна, представляла ей его руки, касающиеся ее лица, ее волос... Это было хуже кошмара. Она сглотнула ком горечи.

«Нотариус?» – спросила она, цепляясь за важное. – «Он приезжал?»

Жизель кивнула, вытирая слезы.

«Да, Ваше Сиятельство. На следующий день. Месье Филипп и мадам Анжелика...» Служанка замолчала, ее лицо отразило растерянность. – «Нотариус уехал сразу после, с бумагами. А Месье Филипп и мадам Анжелика... долго были в кабинете.... Очень долго. Сквозь дверь сначала доносились... голоса. Господин Филипп говорил громко, мадам Анжелика тоже. Кажется... спорили». Жизель понизила голос. – «А потом вдруг стало тихо. И когда они вышли... оба были... довольны. У мадам Анжелики даже улыбка была, а у месье Филиппа... вид такой, будто он выиграл большую игру. Но что там было...» Она растерянно развела руками. – «Никто не знает. Ни слова не прозвучало. А потом...» Жизель понизила голос почти до беззвучного шепота, полного ужаса, – «...потом мадам Клеманс... ее... увезли. Говорят... в монастырь. Далеко. Говорят... она душевно больная.» Жизель не договорила, но ее взгляд, полный ужаса, был красноречивее слов.