Решив сократить путь, Лидия направилась мимо кабинета отца. Ночь окутала дом. Она была уверена – все спят. Но, приблизившись, увидела: из-под дубовой двери сочится узкая полоска теплого света керосиновой лампы. Снова засиделся... – мелькнуло с усталой досадой. Внутренний голос шептал: Загляни? Но прежде, чем она сделала шаг, из-за двери донеслись приглушенные, но отчетливые голоса – мамин, сдавленный от боли, и отцовский, жесткий, как кремень.

- Я до сих пор не могу... простить тебя за это, Алексей. – Голос Ольги Витальевны дрожал, как надтреснутый фарфор, в нем звенела неподдельная мука. По спине Лидии змеей пробежали ледяные мурашки.

- Прощать не обязана. Принять – твой долг как матери, – ответил Штокман. Его голос, обычно бархатный, звучал холодно и отстраненно, будто читал постановление.

- Нет. Никогда. – отрезала мать. Решимость в ее тихом голосе прозвучала, как удар хлыста.

- Простить тебя за это, Алексей. – Голос Ольги Витальевны дрожал, как надтреснутый фарфор, в нем звенела неподдельная мука.

-Ты сломал ей жизнь, Алексей. Она истлевает заживо. – В голосе Ольги Витальевны прорвалось отчаяние, леденящее душу.

- У каждого своя роль. И долг – следовать ей. – Слова отца рухнули в тишину кабинета, как каменные плиты, безжалостные и окончательные. Воздух в коридоре стал тяжелым, удушающим. Лидия инстинктивно прижалась к прохладной стене, обтянутой шелковыми обоями.

- Ольга, я сказал всё. Решение окончательно. Рисковать семьей не стану. – Голос Штокмана был сжат, как тиски. Решимость боролась с тревогой.

- Ты помешался на этом кресле мэра! – Вырвалось у матери, голос сорвался на высокой ноте ярости, тут же приглушенной. – Ты... ты отдал ее им, Алексей! Отдал нашу дочь! – Шепот был страшнее крика.

Дочь? Меня? Или... Елену? Мысль пронзила Лидию, как раскаленная игла. Сердце провалилось в ледяную бездну. Оцепенение сковало тело.

- Они – союзники. Не враги. Прими реальность, – отчеканил отец, возводя ледяную стену. Тон стал опасно тихим.

- Реальность? – Горькая усмешка прозвучала в голосе матери. – Реальность – это Лидия, бледная как полотно. Призрак в собственном доме! Горькая усмешка скривила губы Лидии.

– А Елена... Ты обещал помочь, а ей лишь хуже! Леночка... Тишина повисла, густая и тягостная. Затем – сдавленный, разрывающий душу всхлип матери.

Рука Лидии судорожно потянулась к латунной ручке – Войти! Закричать! Но ноги оказались свинцовыми. Ледяной, парализующий страх сковал каждую мышцу. Не сейчас. Не здесь. Сжав «Сладкое приключение» так, что корешок впился в ладонь, она отпрянула от двери, как от раскаленной плиты, и бесшумно отступила в темноту коридора.

Слова родителей висели в ушах, жгучие и неотвязные: «Отдал... Сломал... Страдает... Призрак... Елене хуже...». Она шла, не видя пути, спотыкаясь о собственные тени, вытягивавшиеся на стенах в чудовищные очертания. Пустота зияла в груди, заполняемая леденящим ужасом. Дверь спальни захлопнулась с глухим щелчком – звук отрезанной надежды.

Спина с силой прислонилась к холодному дереву, и она бесшумно съехала на пол, обхватив колени, тщетно пытаясь сдержать мелкую дрожь, сотрясавшую все тело. Враги... Отдал... Сломал... Усталость навалилась свинцом, смешанная с тошнотворной тревогой.

Она доползла на коленях до туалетного столика. В мутном зеркале бледное лицо с огромными, темными от ужаса глазами смотрело на нее. Чужое. Пальцы, цепляясь за полированное красное дерево, оставляли холодные, влажные следы. С трудом подняв потрепанный том, она швырнула его на столик. Он шлепнулся, подняв облачко пыли, закрутившееся в луче ночника, как джинн из бутылки. Лидия рухнула на стул. Пальцы судорожно скользнули по прохладной, твердой поверхности, ища опоры. Она машинально потянулась к книге – к спасительной иллюзии.

Пальцы наткнулись не на гладкий синий ко «Сладкого приключения», а на шершавую, потрескавшуюся кожу странного, темно-синего, почти чернильного оттенка. Что-то холодное и тяжелое, словно сама тень, пробежало по коже, когда она коснулась тусклой металлической застежки. Пальцы наткнулись не на гладкий синий коленкор «Сладкого приключения», а на шершавую, потрескавшуюся кожу странного, темно-синего, почти чернильного оттенка. Что-то холодное и тяжелое, словно сама тень, пробежало по коже, когда она коснулась тусклой металлической застежки, покрытой зеленоватой патиной, как старая монета.

Застежка поддалась с сухим, скрежещущим звуком, будто не открывалась десятилетия. Внутри – не привычные типографские страницы, а стопка пожелтевших, хрупких листов, испещренных знакомым, но чужим почерком матери. Почерк Ольги Витальевны, каким подписывали поздравительные карточки, но... искаженный – резкими, рваными штрихами, с дрожью в завитках, будто руку сводила судорога невысказанной боли или ярости. Страницы пахли не только вековой пылью, но и чем-то горьким, терпким – полынью? – и едва уловимым духом старой, затаенной печали.

Взгляд, скользнув вниз, намертво прилип к верхней строке. Слова были выведены с такой силой, что чернила местами прожгли бумагу:

«Я НИКОГДА ЕГО НЕ ЛЮБИЛА И НЕ ПОЛЮБЛЮ…» Ледяная волна ударила от темени до пят. Воздух перехватило. Горло сжал спазм. Его? Отца? Но... как? Мысль не успела оформиться – тело отреагировало первым: желудок сжался в тошнотворном узле, ладони вспотели, а в ушах зазвенело. Рука инстинктивно впилась в грудь, пытаясь унять бешеный стук сердца, готового разорвать ребра. Губы шевельнулись сами, выдавливая хриплый, чужой шепот:

- Никогда... не любила... – Звук собственного голоса, повторяющего эту немыслимую правду, повис в тишине комнаты, нарушаемой лишь ее прерывистым дыханием и.… чуть слышным шелестом страниц, хотя сквозняка не было.

— Это не «Сладкие приключения» … А дневник мамы?

Пальцы, онемевшие от холода и шока, лихорадочно перевернули хрупкую страницу. Бумага хрустнула, угрожая рассыпаться. Взгляд упал на дату в углу. Чернила чуть расплылись:

Июнь 1899-го.

За год до ее рождения.

И следующая строчка, написанная тем же яростным, надломленным почерком, вонзилась в сознание острее отточенного кинжала:

«Этот брак – моя тюрьма, а ребенок в моем чреве – цепь, навечно приковавшая меня к палачу».

Сентябрь. Терпкий запах увядающих садов. Церковь. Солнечные лучи, пробиваясь сквозь витражи, рисовали на мраморном полу разноцветные пятна – иллюзию разбросанных самоцветов. Лидия у алтаря, фамильная вуаль – свинцовая мантия. Рядом – Дмитрий, безупречный, с ледяной улыбкой на тонких губах. Она знала. Знала со вчерашнего вечера, подслушав за дубовой дверью кабинета отца. Голоса звучали приглушенно, искаженно, будто из глубины колодца:

- Ричард Безупречный ручается за союз, – бархатистый и холодный голос Дмитрия резал слух.

– Его слово – закон для министров. И приговор для... неугодных. Характерное покашливание отца – знак волнения.

– Но дочь... она мечтала...

- Любовь – роскошь для крестьян и поэтов, – металлический смешок.

- Вам же, барон, я предлагаю место в Верховном Совете. О чем вы всегда грезили?

Долгая пауза, прерываемая треском поленьев. Звон бокалов. Приглушенный голос отца:

– За взаимовыгодное соглашение. В тот миг что-то оборвалось внутри – последняя нить к прежней жизни.

Сейчас, в кафе, невидимые тиски сдавили грудь Лидии. Дышать стало нечем. Отвращение, густое и липкое, поднималось из глубины. Разменная монета. Пешка. Воздух запахло тиной и озоном, как перед грозой над болотом.

– Лидия, не верю своим глазам! – Звонкий голос, похожий на перелив серебряных колокольчиков, вырвал ее из плена так резко, что она пошатнулась на стуле.

Подняв взгляд, Лидия замерла. Перед ней, словно ожившая картина импрессиониста, стояла Верея – взрыв цвета в сером мире. Непослушные кудри цвета спелой пшеницы, смуглое, веснушчатое лицо, оживающее при улыбке золотистыми брызгами. Воздух вокруг нее дрожал едва заметно, запах шалфея и корицы стал резче, с горьковатой ноткой дикого меда. Платье из лоскутов всех цветов радуги, нити бус, звенящие браслеты, серьги-кольца. Свет, падающий на нее, казался теплее и ярче.