В-Ж-Ж-УХ!

Пламя вспыхнуло не с треском, а с низким, хищным рыком. Мгновенно побежало вверх по лестнице синим, неестественно ярким языком, словно живой огненный змей, жадно лижущий дерево и ткань. Тени на стенах ожили, закрутились в бешеной пляске. Запах сначала был сладковато-приторным (паленый сахар?), потом резко сменился едким удушливым смрадом горящей шерсти, краски и горького миндаля. Температура в холле подскочила как в печи.

Ляля отпрянула. Слишком поздно. Порыв воздуха с лестницы подхватил язык пламени. Он лязгнул по ее ситцевому рукаву раскаленной плетью. Хлопок! Ткань вспыхнула. Синий огонь впился в материю, мгновенно превращая скромный наряд в пылающий саван. Жар ударил в лицо, выжигая ресницы, обжигая кожу. Боль – ослепительная, белая – пришла мгновенно.

-Нет-нет-нет! – дикий, нечеловеческий визг сорвался с ее губ. Она бешено била руками по пламени, но огонь лишь лизал ее пальцы, прилипая, как живая смола. Липкая, горящая жижа растекалась по коже. Запах горелого мяса смешался с миндалем. Она упала на колени, охваченная собственным адом, корчась в немой агонии. Над ней уже бушевал истинный хозяин положения.

ВЖУУУХ! Огонь не распространялся – он взрывался. Он выбивал двери спален громовыми ударами, выбрасывая наружу удушающие клубы черного, едкого дыма. ХРУСТ! – где-то рухнула балка. Крики разорвали ночь:

ПРОНЗИТЕЛЬНЫЙ ВОПЛЬ ОЛЬГИ: – Леночка!!! – заглушённый лающим, рвущим легкие кашлем.

ХРИПЛЫЙ, ЗВЕРСКИЙ РЕВ АЛЕКСЕЯ:

– Горим!!! Выхода нет!!!

ПРОНЗИТЕЛЬНЫЙ, НЕЧЕЛОВЕЧЕСКИЙ ВИЗГ ЕЛЕНЫ – короткий, как удар ножом, и оборвавшийся навсегда.

Голоса слуг, мечущихся в дымовой западне коридоров, как затравленные крысы:

– Спасите! Двери не открываются! Горим!

В комнате Елены огонь нашел ее первой. Стена жара разбудила ее. Девочка вскочила, инстинктивно, как зверек, схватив старого плюшевого мишку, которого Ляля так заботливо уложил рядом. Мишка был мокрым от ее ночных слез.

-Мама?.. – хриплый, потерянный шепот застрял в горле, сдавленное волной едкого, сладковато-миндального дыма. Огонь уже пожирал портьеры, поглощал любимые книжные полки, лизывал края кровати. Тени плясали на стенах, как демоны. Елена метнулась к двери, рука схватила раскаленную докрасна ручку.

ШИПЕНИЕ! Мясо ладони прилипло к металлу. Она вскрикнула от невыносимой боли, отпрянула, прижавшись спиной к пылающей стене. В глазах, широких от чистого, животного ужаса, отражались адские пляшущие тени. Последним, что она увидела перед тем, как стена огня накрыла ее, был расплывающийся в жаркой дымке, улыбающийся лик плюшевого мишки. Раздался звук – тот самый, нечеловеческий визг, оборвавшийся на третьей секунде, когда огонь сомкнулся над ней. Потом в комнате осталось только рев пламени.

Алексей, оглушенный взрывом горящей мебели в кабинете, с размаху выбил окно тяжелым пресс-папье. ЗВОН! Осколки брызнули во тьму. Холодный воздух ударил в лицо, но путь к спасению преграждала стена огня – живая, ревущая.

Он увидел, как в гостиной с грохотом рухнула балка, похоронив под собой портрет Лидии в свадебном платье – лицо дочери, гордое и прекрасное, скривилось в предсмертной гримасе и поплыло, как воск, в жаркой волне, прежде чем исчезнуть. Над камином, где еще час назад висел фамильный герб Штокманов – двуглавый орел, символ их былого величия, – металл пузырился, корчился и стекал вниз каплями расплавленной позолоты, как слезы.

-Леночка... – хрип вырвался из обожженного горла, больше похожий на стон. "Плачет... По счетам..." – эхом прозвучало в голове. И в этот момент огненный вал из коридора, словно разъяренный зверь, увидевший добычу, прыгнул на него. Последнее, что он ощутил – всепоглощающий жар, пожирающий плоть до костей, и сладковато-горький запах собственного горелого мяса. Конец.

Снаружи особняк Штокманов был похож на гигантский погребальный факел, заливая ночь багровым, греховным заревом. Искры взлетали к черному небу, как проклятые души, уносимые в бездну. Стоящие поодаль перепуганные слуги и соседи молились и крестились, слыша только непрерывный, торжествующий рев огня – крики внутри давно стихли. Они сгорели все... и с ними сгорела последняя иллюзия спасения, надежды и самого будущего. От величественного особняка оставался лишь чадящий, обугленный остов, озаряющий мокрые камни мостовой зловещим, похоронным светом. Над пепелищем повис тяжелый, сладковато-горький запах паленого дерева, шерсти и плоти – запах абсолютного конца.

В тени напротив, у фонаря, стояла высокая мужская фигура в дорогом сюртуке. Ричард Безупречный. Он не молился. Не крестился. Его лицо, освещенное багровым отблеском, выражало холодное удовлетворение. Тонкие губы были тронуты едва заметной, торжествующей улыбкой.

Он закурил папиросу, не спеша, вдохнул дым, наслаждаясь зрелищем. Потом развернулся и растворился в темноте переулка, оставив за собой лишь струйку дыма и шепот. Шепот, который уже шипел на перепуганных кухнях, шелестел в конюшнях, полз по мокрым мостовым от одного перекошенного страхом лица к другому:

-Несчастный случай... неисправная печь... а может, сам поджег, спасаясь от позора... бедная барышня Елена... весь дом... сгорели как свечки... Штокманы... конец...

Слухи расползались со скоростью огня, ядовитые и неудержимые, как газы из болотных труб, которые Алексей Штокман так неумело пытался перекрыть.

Запах беды пришел раньше дыма – сладковато-приторный, как испорченный мед, смешанный с едкой гарью дерева и кислотным смрадом сгоревшей краски. Воздух гудел. Баргровые языки пламени взрезали ночное небо, осыпая искрами мокрые крыши. Город знал.

Тушители прибыли. Люди в грубой, пропахшей дымом одежде. Их магия воды – спасение и позор. Аристократы в мехах морщились, но молчали. Гордыня отступила перед ревом огня.

-Ребята, давай! Второй этаж – спальни! Георгий, щит держи! – крик старшего едва пробился сквозь какофонию: вой пламени, треск балок, грохот руин.

Георгий кивнул. Мускулы спины напряглись – защитная аура вспыхнула синим ореолом. Жар бил в лицо волнами. Кожа стягивалась. Глаза слезились. Каждый вдох – раскаленные иглы в легкие.

РЫВОК! Левой ногой – удар, звонко наполненный магией! – выбил обугленную дверь. Щепки взметнулись веером.

Стена жара. Удушающий смог. Пол - зыбучий пепел. В ушах: Рев пламени. Собственный хрип. Грохот рушащихся балок. Он не тушитель. Он – последняя надежда.

Первый этаж – пустота. ВЗЛЕТ по лестнице! Ступени прогибаются, крошатся. Первая спальня: Два силуэта. Скрюченные. Сплетенные в вечных объятиях.

Сплетенные в вечных объятиях. Кожа лопнула, обнажив багровое мясо. Одежды – испарились. Ком тошноты подкатил к горлу. Стальные нервы дрогнули. Так везде. Пепельные статуи. Сладковато-приторная вонь паленой плоти + едкая гарь + химическая горечь + слабый, но ядовитый дух горького миндаля.

-ПРИДИИ! – хриплый рев, сорвавшийся сквозь спазм в горле. Пальцы вспыхнули синим пламенем! В раскаленном воздухе запульсировали руны Водяных Стволов. ШИПЯЩИЙ РЕВ! Из пустоты родились, взвывая, ледяные шквалы! Георгий вопил от напряжения, мускулы горели огнем, направляя хлещущие потоки в пекло коридора, в дверные проемы. Вода взвыла, клокотала, превращаясь в пар МГНОВЕННО! Лишь липкая, мерзкая сажа оседала повсюду. Бессилие. Отчаяние.

Спустя вечность огонь отступил. Последние языки добиты снаружи. Жуткая, гробовая тишина. Потрескивание остывающих углей. Капли воды с балок. Воздух – ледяной, сырой, но пропитанный все тем же смрадом. никто не выжил.

Верея откинулась на спинку, будто сбитая с ног. Побледнела. Губы сжались в белую нить. «Усыпили. Значит, знали. Ждали. Приговор»…

- И я.… я вела их в ловушку своими планами. Мои слова Алексею... теперь звучат как приговор...

Вина вонзилась раскаленным штыком в Верею. Ком сдавил горло.

Григорий стукнул кулаком по колену. Глаза полыхали.

Верея резко обернулась, взгляд – острый скальпель: