Лоррен смотрел на нее. В его глазах мелькнуло что-то – оценка, может быть, даже проблеск ревности к «мальчику», но сильнее было желание немедленно стереть с ее лица эту тень печали, не связанную с ним. Он хотел видеть только ее сияние, направленное на него. И он знал, как это сделать.

– Слабость? Нет, мадам, это сострадание, достойное вашего сердца, – произнес он с внезапной галантностью, беря ее руку. – Но не отчаивайтесь. Если этот юный герой еще дышит, он получит лучших врачей Франции. Я распоряжусь немедленно. Мои личные медики выедут в Сен-Клу еще до рассвета. – Он поднес ее руку к губам, глядя ей в глаза с напускной нежностью. – Все, что угодно, лишь бы улыбка вернулась на ваши прекрасные губы.

Облегчение, острое и жгучее, смешанное с новой тревогой («его» врачи – благо или угроза для Шарля?), хлынуло на Елену. Она не притворялась в своей благодарности.

– Герцог! – воскликнула она, и в голосе ее прозвучала искренняя дрожь. – Вы… вы истинный рыцарь! Спасибо вам! От всего сердца! – Она сжала его руку, глядя на него с таким обожанием, что его грудь распирало от гордости. «Вот так, старый пердун. Ты купил мое сияние на этот вечер. Дорого».

Лоррен кивнул, довольный эффектом. Он сделал широкий жест рукой, приглашая продолжить прогулку.

– Пойдемте, моя сияющая Виктория. Луна ждет.

Они пошли дальше по освещенной аллее. Елена улыбалась Лоррену, слушала его рассказы, отвечала остроумно. Она была безупречна. Но где-то глубоко внутри, под слоями притворства, тревога за Шарля пустила корни и росла, холодная и неуютная. Каждый шаг по парку, каждое слово герцога, каждый смех гостей – все это происходило на фоне мысленного образа: юноша с честными глазами, истекающий кровью где-то на севере Франции. И блокнот, спрятанный за мраморной плиткой, ждал новой записи: имя банкира, проговорка о врачах, и кровавая тень над именем Шарля де Сен-Клу. Игра продолжалась, но ставки только что взлетели до небес.

Неделя пролетела в вихре, ставшем уже привычным: блистательные обеды, прогулки по парку, легкие, отточенные беседы с придворными, где каждое слово было фехтовальным ударом. Я, Елена - Виктория, оттачивала свое мастерство выживания в Версале, как алмаз, грани которого сверкали все ярче под внимательной, властной рукой герцога де Лоррена.

Каждое утро я ловила себя на том, что вглядываюсь в лица слуг, ища в их бесстрастных масках намек на особое выражение – знак того, что этот человек из «нашей» сети. Но тетя Элиза и ее люди были призраками. Они двигались в тишине, и это было одновременно и облегчением, и новой каплей тревоги в чашу моего постоянного напряжения.

И каждую ночь, уединившись в своей роскошной уборной, я доставала из-за мраморной плитки спрятанный блокнот и дрожащей, но точной рукой вносила в него новые строки. Блокнот превращался в оружие. В нем были обрывки фраз, случайно оброненные Лорреном в моменты расслабленности или горделивого самовосхваления:

«…финансы короны требуют твердой руки, а не старческого трепета…»

«…Ментенон держится лишь на прихоти угасающего солнца…»

«…мой банкир в Венеции надежнее, чем вся королевская казна…» (Имя, к сожалению, не названо).

Рядом с этой записью я нарисовала вопросительный знак, такой острый, что он проткнул бумагу. Имя банкира. Это мог бы быть ключ.

«…этих глупых овец в Париже легко направить нужным путем, стоит лишь бросить немного золота и громких слов…»

И самые опасные, участившиеся намеки, которые он бросал с видом томного обожания, но в которых сквозила железная воля:

«…как жаль, что такой алмаз, как вы, не вправлен в корону, ему подобающую…»

«…представьте, моя дорогая, как бы мы управляли этим двором вместе…»

«…вдовство – такая хрупкая формальность для женщины вашего характера и красоты…»

Каждая запись заканчивалась холодным анализом: «Пытается проверить мою готовность к измене», «Лесть, смешанная с угрозой», «Его тщеславие застилает разум».

Каждый скрип половицы за дверью заставлял меня вздрагивать и прижимать блокнот к груди. Я заучивала записи наизусть, чтобы в случае опасности единственным доказательством были лишь, чернила в моей крови. Версаль – это дворец, где стены не только видят, но и шепчут. И я должна была шептать тише них.

Однажды утром, во время урока рисования с Колетт (я делала поразительные успехи, чему герцог наигранно умилялся), я выводила карандашом идеальную линию, копируя яблоко на столе, и мысленно рисовала куда более интересные схемы: связи при дворе, денежные потоки, слабые места Лоррена. Мое яблоко получалось идеальным. Ко мне подошла Мари и незаметно сунула мне в руку крошечный, туго свернутый клочок бумаги. Мое сердце заколотилось. Ответ от тетушки Элизы.

Бумага была особой, тонкой и прочной, с едва уловимым запахом лаванды и чего-то химического, словно ее пропитали защитным составом. Уже сама ее фактура была сообщением: мы не играем.

Бумага обожгла пальцы, как раскаленный уголек. Кровь ударила в виски, заглушая на мгновение сладковатый голос Колетт, объясняющей перспективу. Мир сузился до этого крошечного свертка в моей влажной ладони.

Развернув его под предлогом поправки корсета, я прочла короткое, зашифрованное послание: «Садовник нашел редкий венецианский рецепт. Урожай лаванды и роз в Домене обещает быть обильным. Управляющий Бернар и экономка Жизель готовы к дистрибуции. Контракт подписан. Ждем корабль».

Лео был жив. Он действовал. Он не просто выживал в Венеции, а добился для меня того самого выгодного контракта на поставку парфюмерии и косметики, используя мои рецепты и ресурсы поместья Домена. Бернар, мой верный управляющий, и сама Жизель, теперь экономка, взяли все под свой контроль. Это была не просто финансовая опора. Это была сеть. Моя сеть. Тихая, невидимая, растущая в тени могущества де Лоррена.

Венецианский корабль, груженный флаконами с ароматами Домена, экономка, учитывающая каждую потраченную су на лаванду, управляющий, организующий перевозки... Это были не абстрактные понятия, а нити, сотканные Лео и тетушкой, которые тянулись через всю Европу, чтобы я могла держать их в руках здесь, в самом сердце львиного логова.

Я ощутила прилив силы, острый и холодный. Когда Лео вернется – а он вернется, – мы будем не просто двумя обиженными аристократами. Мы будем обладать деньгами, влиянием и, самое главное, компроматом, который я так старательно собирала. Но вместе с силой пришла и новая, леденящая догадка: если я смогла создать эту сеть, значит, у Лоррена их десятки. И он мастер игры, в которую я только учусь. Одна ошибка, одна расшифрованная записка, один неверный взгляд – и все рухнет. Мы обрушим на своих врагов не эмоции, а мощную, выверенную бомбу. Лишь бы все шло так же гладко. Лишь бы моя хрупкая, двойная игра не дала сбоя.

Прогулки, обеды, уроки рисования, ядовитые комплименты, записи в блокнот, тихая переписка с тетей Эгриньи… Жизнь превратилась в сложный, изматывающий танец.

Танец, в котором я кружилась в слишком тесных объятиях партнера, чувствуя на себе его взгляд, который видел не меня, а фигуру на своей шахматной доске. Иногда мне казалось, что я слышу, как по другую сторону двери в мои покои затихает чье-то дыхание. Служанка? Шпион? Или мне уже везде мерещатся тени?

И вот однажды, во время очередного ужина, де Лоррен, откинувшись на спинку стула и любуясь мною, произнес с небрежной легкостью, за которой скрывалась тщательная подготовка:

– Знаете, моя сияющая Виктория, скучный Версаль скоро воспрянет. Месяц – и король дает бал. Не один из этих чопорных приемов, а нечто… грандиозное. В честь… очередной победы наших войск, – он махнул рукой, словно детали были не важны.

Он сделал паузу, давая моему воображению нарисовать картину: море свечей, шелест шелков, сотни глаз, устремленных на нас. Его рука небрежно лежала на столе, и я заметила, как он провел пальцем по резному узору на рукояти своего ножа для фруктов – медленный, уверенный жест властителя.