«Постарайтесь уснуть, Ваше Сиятельство», – умоляюще прошептала она, гася свечи. – «Рассвет будет ранним… Доктор оставил капли, если…»

«Я усну, Жизель, не беспокойся», – ответила Елена, укрываясь. Но как только дверь закрылась, чувство тревоги, сдерживаемое весь день деятельностью, нахлынуло с новой, удушающей силой. Оно заполнило темную комнату, тяжелое, липкое, не имеющее формы, но ощутимое, как давление перед грозой. «Что-то не так. Что-то приближается». Предчувствие беды сжимало горло. Она ворочалась, пытаясь найти удобное положение, отгоняя мрачные мысли. Поместье… Безопасность… Но тревога не уходила, она лишь росла, пропитывая собой каждую мысль.

Сон, когда он наконец пришел, был не убежищем, а ловушкой.

Она стояла посреди бескрайнего, абсолютно черного поля. Ни звука, ни света. Только пугающая тишина и ощущение полного одиночества. И вдруг – шевеление в темноте у ног. Холодное, скользкое прикосновение обвило лодыжку. Змея. Блестящая чешуя сливалась с мраком, видны были только узкие, желтые, бездушные глаза. Еще одна обвила бедро. Третья – талию. Они выползали из тьмы со всех сторон, бесшумные, неотвратимые. Она пыталась кричать, но голос пропал. Двигаться – ноги стали ватными. Холодные кольца сжимались, ползли вверх, обвивая руки, грудь. Холод проникал внутрь, леденил душу. Самая большая змея поднялась перед ее лицом, ее мерзкая пасть распахнулась… и обвила ее шею, сжимаясь с нечеловеческой силой. Она задыхалась, хрипя, борясь в панике, но петля лишь затягивалась туже…

Елена проснулась с резким, беззвучным вдохом. Она сидела на кровати, вся в холодном, липком поту. Сердце бешено колотилось, ударяя в ребра, как птица в клетке. Горло болело, будто и вправду сжимала его змеиная петля. Темнота комнаты казалась враждебной, насыщенной невидимыми угрозами. Чувство надвигающейся беды достигло апогея, стало почти осязаемым. Оно висело в воздухе, густое и зловещее. Скоро. Что-то случится. Скоро.

Она обхватила колени руками, стараясь унять дрожь и подавить подступающую панику. Завтра. Утром. Карета. Движение. Надо дожить до утра. Надо уехать. Уйти от этой тени, от этого места, от этого давящего предчувствия. Надежда на поместье померкла перед лицом этого леденящего ужаса. Но назад пути не было. Она была загнана в угол собственной интуицией и необходимостью действовать.

Она осталась сидеть так, прислушиваясь к стуку собственного сердца и к пугающей тишине за дверью, ожидая не рассвета, а начала бегства от невидимого, но неумолимо приближающегося кошмара.

Глава 12. Ловушка захлопнулась

Рассвет застал Елену не в постели, а сидящей на краю кровати, закутавшейся в одеяло. Ночь прошла в мучительном бодрствовании, прерываемом лишь короткими, тревожными дремотами, где снова мерещились скользкие тени и давящая тяжесть. Она чувствовала себя выжатой, как тряпка, – вареной креветкой, лишенной сил и цвета. Голова гудела от недосыпа, каждое движение требовало невероятных усилий. Но страх, кристально ясный и острый, как лезвие, гнал её вперед. Надо уезжать. Сейчас.

Жизель, вошедшая с подносом, ахнула при виде её. Лицо графини было мертвенно-бледным, с синюшными тенями под запавшими глазами, губы бескровные.

«Ваше Сиятельство! Вы не спали!» – в голосе служанки звучала паника. «Доктора! Надо позвать доктора!»

«Нет», – Елена перебила её, голос хриплый, но твердый. «Бульон. Хлеб. Одеваться. Сейчас.»

Она заставила себя проглотить несколько ложек горячего, но безвкусного бульона, отломила крошечный кусочек хлеба – жевать было мучительно, сухо во рту. Каждое движение при одевании, даже с помощью Жизель, было пыткой. Ноги подкашивались, руки дрожали так, что застегнуть пряжку плаща оказалось невозможным. Жизель молча справилась с ней, её пальцы тоже дрожали.

Выйти на крыльцо постоялого двора «Золотая Подкова» было похоже на выход на эшафот. Утренний воздух был свеж и резок, солнце только начинало подниматься, окрашивая серое небо в бледно-розовые тона. Во дворе стояла карета – крепкая, без гербов, запряженная парой гнедых. Рядом – два всадника эскорта, месье Бернар, о чем-то тихо говорящий с доктором, который нервно теребил свой саквояж. Всё было готово к отъезду.

Елена сделала первый шаг по скрипучим доскам крыльца, опираясь на Жизель. Казалось, весь мир качался под ногами. Она сосредоточилась на карете – на своем убежище, на начале пути к спасению от этого места и от давящего кошмара.

И тут он появился.

Из-за угла конюшни вышел всадник на великолепном вороном жеребце. Мужчина. Высокий, статный, одетый с безупречной, но не кричащей элегантностью в темно-синий камзол и плащ. Его черты были безукоризненны – резко очерченный подбородок, прямой нос, густые темные волосы, собранные в черную ленту. Красивый. Очень. Но от него, как волна холода, исходила энергия абсолютной, хищной опасности. Он не просто ехал – он владел пространством вокруг себя.

Бернар мгновенно выпрямился, лицо стало каменным. Он склонился в глубоком, безупречном поклоне. Жизель, ахнув, сделала низкий, дрожащий реверанс, чуть не уронив Елену. Доктор замер, уставившись.

Всадник легко соскочил с коня, подошел к ним быстрыми, уверенными шагами. Его взгляд скользнул по Бернару, по доктору, мимо Жизель и упал на Елену. Взгляд тяжелый, оценивающий, как пытка. На его губах играла легкая, холодная усмешка.

«Невестка», – его голос был бархатистым, низким, но в нем звенела сталь. «Какая отрадная картина. Уже на ногах. Рад, что успел вовремя.»

Елена почувствовала, как земля уходит из-под ног. Не от слабости. От осознания. Старший брат. Филипп де Вольтер.

«Месье Филипп», – она заставила свои губы шевельнуться, голос прозвучал чужим, тихим шепотом. «Что… что вы здесь делаете?»

Филипп легко, почти небрежно взял её под локоть, оттесняя Жизель. Его прикосновение было ледяным, даже сквозь ткань плаща. Он повел её к карете, его движения были сильными, не допускающими сопротивления.

«Что делаю? Исполняю свой долг главы семьи, дорогая невестка», – произнес он мягко, но так, что слова падали, как камни. «В столь трудный час ты не должна быть одна, в глуши, без должной опеки. Я здесь, чтобы забрать тебя под свою защиту. В свой родовой замок де Вольтер.» Он открыл дверцу кареты одной рукой, другой подал ей знак садиться. Его пальцы слегка сжали её локоть – жест, полный скрытой угрозы.

Елена попыталась вырваться, но его хватка была как стальные тиски. Паника, сдерживаемая всю ночь, хлынула волной.

«Нет!» – вырвалось у неё, громче, чем она планировала. «Я… я еду в свое поместье. В Париж. Мне нужно… оправиться. Там меня ждут.»

Филипп засмеялся. Короткий, сухой, неприятный звук. В его глазах, лишенных всякого тепла, промелькнуло что-то страшное. Безжалостное, хищное. Как у кота, который не просто поймал мышь, а решил поиграть с ней, наслаждаясь её ужасом перед неизбежным концом.

«В твоё поместье?» – он мягко подчеркнул местоимение. «Милая Елена, до оглашения последней воли моего безвременно ушедшего брата…» – голос дрогнул на словах «безвременно ушедшего», но без тени искренней печали, – «…именно я, как старший в роде Вольтер, решаю, где и под чьей опекой будет находиться его вдова. Для твоего же блага и спокойствия. В замке всё готово к твоему приезду. Уже скоро прибудет нотариус, и всё прояснится.» Он наклонился чуть ближе, его дыхание коснулось её щеки, заставив её внутренне содрогнуться. «А о теле Гаспара не тревожься. Я уже договорился. Его с почестями перевезут в родовой склеп. Всё будет сделано… достойно.»

Он буквально втолкнул её в карету. Елена едва не упала на сиденье. Филипп повернулся к Бернару, который стоял неподвижно, лицо его было замкнутым, но в глазах читалась глубокая тревога и бессильная ярость.

«Месье Бернар», – голос Филиппа стал командным, ледяным. «Ваша миссия здесь окончена. Вы сопроводите карету до перекрестка с большой дорогой на Руан. Там вас сменит мой эскорт. Вы поедете в замок Гаспара для выполнения своих обязанностей. Доктор», – он кивнул в сторону перепуганного медика, «вы сопровождаете графиню до замка. Позаботьтесь о ней в дороге. Жизель», – его взгляд скользнул по служанке, заставив её съежиться, «с графиней неотлучно. Понятно?»