«Дорогая Елена,

Лео отбыл. Корабль «Морская Ласточка». Команда – ветераны, проверенные люди капитана Антуана Ренара, моего старого знакомца. Погода стоит сносная. Если Нептун не разгневается, через три, максимум четыре дня, он будет в Венеции. Он… он был как тень, Елена. Весь – сплошная тоска по тебе. Но тверд. Как кремень. Передал: любит безумно, скучает невыносимо. Каждую мысль о тебе бережет как талисман…»

Слова обожгли глаза, и слезы брызнули, горячие и горькие, по щекам. Жив. Уехал. Любит. Три крошечных островка в море отчаяния. Я прижала письмо к губам, вдыхая запах бумаги.

«…А теперь слушай внимательно, моя девочка. Я буду ждать тебя в Версале. Не одна. У меня есть глаза и уши, есть несколько верных душ, готовых помочь. Но помни: как только ты переступишь порог королевской резиденции, выбраться будет ох как сложно. Тебя возьмут в шелковые тиски «заботы». Будь готова ко всему. К интригам, к провокациям, к сладкому яду лести и острому лезвию клеветы. Дюбарри уже потирает руки, де Лоррен точит когти…»

Имена, как удары хлыста. Мадам Дюбарри – нынешняя фаворитка, капризная и мстительная. Герцог де Лоррен – хищник в бархате. Вспомнился его шелковистый голос на последнем приеме, произносивший любезности, за которыми сквозила ледяная пустота его глаз – глаз хищной птицы, высматривающей добычу. Мои личные демоны в позолоченной клетке Версаля.

«…Ради Лео. Ради вашего будущего. Мы должны выстоять. Держись, девочка моя. Бери с собой верных служанок – они твоя броня в толпе врагов. Остальную охрану, надежную и незаметную, я обеспечу на месте. Не сомневайся. Мы справимся. Но будь осторожна как никогда. Уничтожь это письмо. Сейчас же.

Твоя Элиза.»

«Уничтожь…» Последняя фраза звучала как приговор. Я подошла к камину. Тлеющие угли еще хранили тепло дня. На мгновение рука замерла – так тяжело было отпускать эти слова, последнюю весточку. Но я зажмурилась и... бросила драгоценный листок в огонь. Бумага почернела, свернулась, вспыхнула ярким язычком пламени и превратилась в легкий пепел, уносимый тягой в трубу. Пепел слов о любви Лео, пепел предупреждений, пепел возможной измены, если бы письмо перехватили. Пепел моей наивной надежды на спокойную жизнь. Вот во что ее обратил Версаль. Глядя на исчезающие последние строчки, я почувствовала ледяную хватку на сердце. Версаль – это место, где слова горят, а люди исчезают бесследно.

Попросила ужин в покои. Ела машинально, не ощущая вкуса. Каждый кусок вставал комом в горле. Мысли скакали: Лео на качающейся палубе… Версальские галереи, полные шепота и ненависти… Холодные глаза короля… Де Лоррен, чья улыбка скрывает удар кинжала… Мадам Дюбарри, способная погубить капризом… Значимые люди? Да все они значимые! И все – потенциальные враги. Тетушка Элиза… ее сеть союзников… Кто они? Насколько надежны? Верны ли они ей или лишь долгу, выгоде? Золото и страх правят бал в Версале – неужто ее люди исключение? Вспомни историю, Елена, – шептал внутренний голос, голос воспитательницы из другого времени. Вспомни интриги, отравления, опалы. Вспомни, что Людовик XV – не просто король-сибарит, он мастер тихой расправы. Его скука страшнее гнева; человека могли сломать одной усталой гримасой, брошенной в сторону фаворитки. Вспомни, что фаворитки меняются, но их влияние смертельно. Вспомни Лоррена – его род веками славился коварством… Знания из учебников оживали, превращаясь в кошмарную реальность, в которой мне предстояло выжить.

Поднялась. Подошла к окну. Ночь поглотила багрянец заката. Шато спало, или делало вид. Где-то в парке прокричала сова – леденящий душу звук, похожий на предсмертный стон. От него по спине побежали мурашки. Тишина была звенящей, предгрозовой. Завтра объявлю Мари и Колетт. Начнутся сборы. Упаковка платьев – моих доспехов. Красок Колетт – нашего прикрытия.

Легла. Холодные простыни. Подушка с правой стороны все еще хранила едва уловимую вмятину от его головы – маленькая ловушка для горя.Пустота с правой стороны. Я сжала подушку, втягивая носом воздух, я тщетно пыталась уловить его запах – лишь пыль, ткани и горечь потерь. «Любит безумно, скучает невыносимо…» Слова тетушки горели в темноте. Они были маяком. И одновременно – источником невыносимой боли. Он в море, я скоро в клетке. Разлука растягивалась, как паутина, опутывая будущее.

«Выстоим», – поклялась я шепотом в темноту, глядя в потолок, где танцевали тени от ночника. Ради тебя, Лео. Ради нас. Я стану холодной, расчетливой, непробиваемой. Львицей в шелках. Придется заковать сердце в лед, запереть Елену, ту, что тоскует и дрожит, в самом дальнем чулане души. Здесь выживет только расчет, только сталь. Страх сжимал горло, но под ним клокотала ярость. Ярость загнанного, но не сломленного зверя. Король хотел игру? Он ее получит. И я научусь играть по его правилам. Жестче. Умнее. Безжалостнее.

Закрыла глаза, пытаясь вызвать в памяти его лицо, его тепло. Но вместо этого перед внутренним взором вставали высокие зеркала Галереи, бесстрастные лица придворных, и холодная усмешка короля. Тучи над моей головой сгущались, превращаясь в свинцовую грозовую тучу, готовую обрушиться на версальские крыши. И под ней, одна, но не сломленная, я готовилась к бою. Первый день сборов подходил к концу. Впереди был еще один день. А потом… Потом начиналась Игра. Самая опасная в моей жизни.

Я перевернулась на бок, лицом к его пустой подушке.

«Спи, мой любимый,» - прошептала я в холодную ткань. «И будь жив. Ради этого я войду в самое логово.»

Сон не шел. Только тревожное бдение и шелест мыслей, похожий на змеиное шипение в темноте. Версаль ждал.

Утро. Оно врезалось в сознание не светом, а свинцовой тяжестью за веками. Голова гудела от бессонной ночи, настоянной на страхе и тоске по Лео. Каждый мускул ныл, словно после долгой битвы. Но битва только начиналась. И первое правило: никто не должен видеть слабости.

Я глубоко вдохнула, подошла к умывальнику. Холодная вода ударила по лицу, как пощечина. Взгляд в зеркало – там стояла не сломленная женщина, а графиня де Виллар. Лицо – маска из белого мрамора. Глаза – два кусочка льда, отполированные решимостью. Ледяная глыба. Образ, спасший меня в Версале однажды, снова стал моей второй кожей. Пусть видят холод, расчет, неприступность. Пусть не догадываются о бурлящем внутри вулкане страха и боли. Ради Лео. Ради будущего, которое они пытались украсть одной бумагой.

«Мари, Колетт, ко мне, пожалуйста,» – голос прозвучал ровно, чуть ниже обычного, без дрожи. Командный тон капитана перед боем.

Девочки вошли почти мгновенно. Мари – с привычной готовностью, ее острый взгляд мгновенно оценил мое состояние, но лицо осталось непроницаемым, как у слуги. Колетт – чуть робея, но с расправленными плечами. Ее преображение из запуганной мышки было чудом, которое сейчас особенно грело душу.

«Мы едем в Версаль,» – объявила я без предисловий. Видела, как у Мари чуть дрогнули ресницы, а у Колетт округлились глаза. – «Сегодня – день сборов здесь. Завтра – выезд. Вы обе едете со мной.»

Мари лишь кивнула, ее пальцы непроизвольно сжались в кулачки – знак внутренней собранности. Колетт сделала глубокий вдох: «Я… я возьму краски и бумагу, ваше сиятельство?»

«Обязательно, Колетт. Хочу, чтобы ты дала мне пару уроков рисования. Твои уроки мне очень пригодятся,» – кивнула я. – «Мари, ты отвечаешь за мой гардероб. Версаль – поле боя, а платья – наши доспехи. Все самое лучшее, самое впечатляющее. Но без излишней вычурности. Элегантность. Сила. Неприступность.»

«Оружие подберем соответствующее, ваше сиятельство,» – парировала Мари, и в ее глазах мелькнула тень былой «мышки», превратившейся в хищницу. Она уже мысленно копалась в шкафах, оценивая каждую складку, каждую вышивку.

И началось. День превратился в вихрь шелка, бархата, запахов камфары и лаванды (Мари щедро перекладывала вещи ароматными саше). Огромные сундуки распахнули свои пасти в гардеробной. Мари, как генерал перед сражением, командовала горничными: