– Григорий… – начала Верея, умоляюще глядя на мужа, ее руки все еще крепко держали содрогающуюся Лидию.

Верея молча держала ее, крепко обняв, как утопающую. Ее ладони гладили по спине Лидии твердыми, успокаивающими движениями, пытаясь передать хоть каплю тепла сквозь ледяную дрожь. Собственное лицо Вереи было искажено тревогой и безмерным состраданием. Глаза блестели от навернувшихся слез, но она сжимала губы, не позволяя себе расплакаться. Ее взгляд метнулся к Григорию, ища поддержки, ответа, хоть какого-то знака.

Григорий отвернулся, делая вид, что поправляет уже идеально лежащую кружевную занавеску на окне. Но в его сжатых до белизны костяшках пальцев, в напряженной линии челюсти читалось невероятное напряжение. Он бросил еще один осторожный, сканирующий взгляд в сгущающиеся сумерки за окном, словно ожидая увидеть в них незримую угрозу, привлеченную магическим всплеском и отчаянием, бьющимся в его гостиной. Тень от его высокой, худощавой фигуры легла на стену, длинная и тревожная, как предупреждение. Воздух в комнате, несмотря на открытое окно, все еще вибрировал от недавнего вторжения магии и последовавшего за ним краха. Тишину нарушали только сдавленные рыдания Лидии и тиканье старинных часов на камине, отсчитывающих секунды новой, куда более опасной реальности.

Комнату захлестнул ураган чувств. Лидия стояла в эпицентре, дыхание рвалось, сердце колотилось, как пойманная птица о прутья. Обрывки мыслей, острые и ядовитые, кружили вихрем:

-Вчера... его улыбка... когда он читал стихи... ей! Гувернантке! И этот платок... чужой, пропитанный чужими духами!

Ком предательства сдавил горло, грудь сковала ледяная боль. – Обман! – единственная ясная мысль в хаосе. Она схватила ближайшую кружку с яркими цветами и изо всех сил швырнула в стену. Оглушительный треск! Керамика разлетелась на осколки, острые, как ее растерзанные иллюзии. В углу комнаты тени резко сжались, слившись в плотные, неестественные клубки, словно прислушиваясь к грохоту.

– Вранье! – ее крик сорвался, хриплый от ярости и слёз. – Он не может! Не верен! Не может!

Верея сидела на диване, бледная, вцепившись в подушку, как в спасательный круг. Светлые пряди падали на лицо, не скрывая глубокой тревоги. Помочь? Успокоить? Лидия с каждым днем ускользала глубже в свою бездну.

– Лидия, опомнись, умоляю! – голос Вереи дрогнул, пытаясь пробиться сквозь бурю. – Ты разбила мою любимую чашку... Пожалуйста... – Ее слова повисли в воздухе, тоненькой ниточкой над пропастью безумия.

Резкость тона, смешанная с отчаянием, словно окатила Лидию ледяной водой. Она замерла, взгляд метнулся к подруге – глаза Вереи блестели слезами, руки мелко дрожали. В углу тени замерли, их очертания стали четче, почти осязаемыми. Верея увидела, как Лидия потянулась к хрупкой фарфоровой статуэтке на полке. Терпение лопнуло. Верея стремительно вскочила, рука взметнулась – хлоп! Звук пощечины оглушил комнату. Тени в углу резко дернулись и сжались в плотные шары, будто отшатнувшись от всплеска насилия.

– Хватит! – голос Вереи зазвенел, как обнаженная сталь, в глазах горел подавленный гнев и страх. – Ты больна, Лидия! Хватит истерить в моем доме! – Она схватила Лидию за запястья, тряся ее, пытаясь встряхнуть, вернуть к реальности. – У тебя два выбора: официальный развод или молча терпеть! Выбирай! Ее пальцы впились в тонкую кожу Лидии, оставляя белые отметины.

Лидия замерла, как подкошенная. Взгляд упал на осколки чашки, сверкающие на полу, как осколки хрустального замка ее прежней жизни. В них мелькнули не родители, а образ Дмитрия – его улыбка, которую она теперь видела лишь в призраках воспоминаний или обращенной к другим. Сквозь оцепенение пробивалось жгучее чувство стыда – за истерику, за пощечину, за то, что ее увидели такой беспомощной и безобразной. Глубже – ледяная пустота, словно все чувства выжгло дотла, оставив лишь пепелище. А где-то на дне, в самой глубине этого пепла, – крошечный, страшный вопрос: – А что, если он прав?

ОСОБНЯК БРОДСКИХ

В тот же миг, словно отозвавшись на взрыв эмоций в доме Вереи, Дмитрий Бродский стоял на крыльце своего особняка. Жаркое солнце обжигало плечи, но он не чувствовал его тепла, лишь внутренний холод. Глубокий вдох не помогал унять нарастающее волнение, сжимавшее грудь стальным обручем. В доме за спиной висела тишина, густая, как болотный туман, но пронизанная невысказанным напряжением и древним, бдительным молчанием стен. Он надеялся, что родители Лидии смогут помочь. Должны. Иначе...

– Будь аккуратнее, Дима, – голос Лилибет прозвучал из полумрака прихожей, ровный, как стук метронома. Она сидела за столом, короткие светлые волосы небрежно собраны, перо скрипело по странице записной книжки, выписывая аккуратные, бездушные строки. – Может, действительно стоит подумать о разводе? Пусть сами разбираются с последствиями. Это чище. Эффективнее.

– Я бы ее положила в лечебницу доктора Моргана, – холодно добавила Лилит, не отрываясь от вышивания. Игла в ее руках двигалась с хирургической точностью. Ее длинные темные волосы были убраны гладко, как смоль, взгляд скользнул по Дмитрию, быстрый и оценивающий, словно взвешивающий его на невидимых весах. – На принудительное. У нее помутнение. Там умеют усмирять... сложные натуры. Очень умеют. – Она обменялась с сестрой быстрым, значительным взглядом, полным холодного древнего знания, доступного лишь им двоим.

Дмитрий внутренне сжался. Мысль о разводе, о навсегда измененной жизни, была невыносима. О больнице – ледяной клинок под ребра. Он стиснул набалдашник трости – странный, мерцающий перламутр под пальцами вдруг вспыхнул тусклым синим светом и тут же погас, оставив лишь леденящее прикосновение.

– Тёти, я постараюсь решить этот вопрос, – сказал он, выпрямляя спину, стараясь говорить ровно. Но голос дрогнул на последних словах, предав его. Он глухо стукнул тростью о каменную плиту – звук отдался эхом в тишине, как погребальный звон – и медленно направился к экипажу, шаги отдавались в гнетущем молчании особняка.

– Удачи тебе, мой бедный мальчик, – донесся полный притворного сочувствия голос Лилит. Она смотрела ему вслед, в глазах – беспокойство не только за него, но и за те древние стены, что могли впитать скандал, как губка яд, и за те незримые границы, которые его поступок мог ненароком нарушить. Ее пальцы непроизвольно сжали вышивку, узор на которой на миг показался живым, змеиным. – Тени сгущаются, Дима, – тихо добавила Лилибет, не поднимая головы от записной книжки, ее перо продолжало скрипеть, выводя странные, угловатые символы. – Будь осторожен, куда ступаешь.

ДОМ ШТОКМАНОВ

Экипаж Бродского остановился у особняка Штокманов. Каждый удар копыт о булыжник отдавался в его висках тяжелым молотом. Он вышел, стараясь дышать ровно, но воздух казался густым, как сироп. Пальцы судорожно впились в ледяной набалдашник трости. Солнце пробивалось сквозь листву, но свет казался ему больным, ненужным. Он быстро вошел, не позволяя сомнениям и тени с крыльца особняка Бродских остановить его.

Прохлада гостиной обволокла его, смешиваясь с ароматом свежего кофе и вощеного дерева, но не смогла прогнать внутренний холод. Алексей Штокман стоял у камина, хотя огня не было, его лицо, изрезанное глубокими морщинами, было отражением усталости и отцовской боли. При виде Дмитрия он вздохнул, тяжело, как будто поднимая невидимую и неподъемную ношу.

– Дмитрий… – начал он, голос звучал приглушенно, пропитанный бессилием. – Приношу извинения за Лиденьку. Согласен, она… стала неузнаваемой. Огонь, что всегда горел в ней, теперь сжигает все дотла. И нас вместе с ней.

– Она стала не просто злой, тесть, – перебил Дмитрий, вскочив. Кулаки сжались до побеления костяшек. – Я был готов… – голос сорвался, он с силой стукнул тростью о паркет. Набалдашник вспыхнул ослепительно-белым, морозным светом. Вода в хрустальном графине на столе мгновенно покрылась густым, потрескивающим узором инея, а сам графин звонко лопнул. – …весь мир к её ногам положить! А она… – он замолчал, сглотнув ком ярости и невыплаканных слез, не в силах выговорить. Глаза его, обычно холодные, горели не влажным блеском, а ледяным пламенем боли. – Сама растоптала. Все. До последней искры.