Алексей покачал седой головой, глаза его были полны глубокой, старческой беспомощности.

– Тёти советуют развод, – выдохнул Дмитрий, опускаясь в кресло, сраженный. Трость выскользнула из ослабевших пальцев, мерцающий перламутр набалдашника погас, став тусклым и мертвым. – Официальный. Это поломает вашу репутацию в городе. Мою семью… Но я… – Он не закончил. Мысль о разрыве была как раскаленный клинок в груди.

Дверь тихо открылась. Вошла Елена, младшая сестра Лидии. Увидев отца, она, словно испуганный лань, метнулась к нему, светлые волосы струились золотым водопадом. Она села у его ног на ковер, прижавшись щекой к его колену, глаза – большие, бездонные – смотрели на Дмитрия с немым вопросом и глубокой, почти звериной тревогой. Ее взгляд скользнул по осколкам лопнувшего графина, и она невольно прижалась к отцу сильнее.

– Надеюсь, Лена не помешает? – Алексей положил руку на голову дочери, его голос смягчился до нежного шепота, единственный островок тепла в ледяном море отчаяния. – Она так переживает за сестру…

– Конечно нет, – Дмитрий постарался улыбнуться Елене, но улыбка получилась кривой маской, лишь подчеркнувшей боль в его ледяных глазах. – Вопрос лишь, Алексей… что делать? Стена. Тупик. Темный колодец.

Алексей Штокман выпрямился, отодвинув на мгновение тень беспомощности. Лицо его стало строгим, отцовски властным, как в былые времена, когда он командовал полком.

– Бороться, Дмитрий. – Его голос прозвучал неожиданно твердо, как удар сабли по наковальне. – Попробовать еще раз найти общий язык. Вырвать ее из этой тьмы, что ее поглотила. Иначе… – он посмотрел в окно, где играло солнце, контрастируя с мраком в комнате и с мраком в их душах. – Эта война сожрет вас обоих. Без остатка. И продлится не просто жизнь – вечность в аду взаимных упреков.

Пока Дмитрий слушал тестя, тень от окна в гостиной Штокманов удлинилась неестественно, коснувшись края его сапога. Холодок пробежал по спине. Он невольно вздрогнул, словно почувствовав чье-то незримое присутствие, слушающее их разговор.

В КОМНАТЕ ВЕРЕИ

Пока Дмитрий слушал тестя, его боль эхом отозвавшись в другом месте, в тишине комнаты Вереи Лидия сидела на полу среди осколков. Глаза ее были широко открыты, но взгляд утонул где-то за гранью реальности, невидящий. Пальцы бессильно лежали на коленях, холодные, как мрамор. Мысли метались в пустоте: Истерика… Пощечина… Стыд… Дмитрий… Прав ли он?.. Сквозь оцепенение пробивался лишь жгучий стыд и ледяная опустошенность, словно ее душу выскоблили досуха.

Внезапно, воздух в комнате сгустился, потяжелел. В дверях возникла мужская фигура – Григорий, муж Вереи. Высокий, сухопарый, в строгом сюртуке, лицо скрывали круглые очки, придававшие ему вид ученого или скорее – диагноста незримых болезней. Он бесшумно поправил очки, соскользнувшие на кончик носа, и взгляд его, острый и аналитический, словно рентгеновский луч, мгновенно оценил ситуацию: рыдающую Верею, Лидию в ступоре, осколки, и то невидимое, что висело тяжелым облаком над сгорбленной фигурой Лидии.

– Тяжёлый случай, Верея. Очень – произнес он тихо, голос был ровным, но в нем звучала профессиональная холодность и… явственная настороженность? – За гранью простой истерии. Видишь этот грязно-лиловый ореол? Энергетический сгусток… очень темный. Пахнет страхом и безумием. Они уже могли почувствовать всплеск. Слишком сильный.

– Григорий, как же так? – Верея вскочила, ее руки в отчаянии сжали подол платья, сминая дорогую ткань. – Нельзя же ее просто… выставить! Она же моя подруга! Она в беде!

Григорий взглянул на Лидию, его глаза за стеклами очков сузились, линзы на миг вспыхнули изнутри тусклым зеленоватым светом. Будто он видел не только ее, но и то клубящееся, бесформенное нечто, что обвивало ее шею и плечи, как удав.

– Единственное разумное – вернуть ее в лоно семьи. Пусть Бродский решает свою проблему. Он ее создал, он и расхлебывает. Рисковать из-за ее... состояния – чистейшее безумие. – Голос Григория звучал холодно и окончательно, как приговор. Его взгляд скользнул по осколкам на полу; они лежали в странном, почти руническом узоре, что заставило его на мгновение нахмуриться глубже, в глазах мелькнуло что-то похожее на... узнавание?

– Видишь этот знак? – Он едва заметно кивнул в сторону осколков. – След не просто всплеска. Это печать. Отпечаток того, что ее гложет изнутри и... притягивает извне. Сгусток уже привлек их внимание. Инквизиция Старого света не дремлет. Они выслеживают именно такое: неконтролируемую силу, темную и отчаявшуюся, или... следы чужого вмешательства.

– Дорогой, но… – начала Верея, ее голос дрожал, глаза метались между мужем и подругой, не в силах постичь ужас его слов. – Она же не колдунья! Это просто... горе! Безумие от любви!

Григорий резко поднял руку, жест был отточенным, как у хирурга, останавливающего кровотечение.

– Нет, Верея. Никаких «но». – Он снял очки, протер линзы платком, его глаза без стекол казались усталыми, жесткими и невероятно старыми, полными знаний, о которых Верея боялась спрашивать. – Ты знаешь правила. И последствия. Она – его жена, его ответственность. И его проклятие. – Он бросил последний взгляд на Лидию, все еще сидевшую в оцепенении. В его взгляде не было ненависти, лишь холодный анализ и... жалость? Ее глаза, широко открытые, на миг снова показались ему совершенно черными, бездонными, пустыми, как окна заброшенного дома, где поселилось нечто чужое, прежде чем вернуться к обычному, заплаканному цвету. – Отправляй ее домой. Сейчас же. Пока это "нечто" не проснулось окончательно и не решило, что ему здесь... комфортно.

Верея сжала кулаки, ногти впились в ладони. Губы ее дрогнули. Она посмотрела на подругу – бледную, потерянную, с отпечатком своей ладони на щеке. Чувство вины смешалось с усталостью и первобытным страхом перед словами мужа об Инквизиции и этом ужасном «нечто». Она глубоко вздохнула, ощущая, как почва уходит из-под ног, сдаваясь.

– Хорошо… – прошептала она, голос был едва слышен. – Но не сейчас. Сегодня… сегодня она останется здесь. Я не могу… не в таком состоянии. Не с... этим. Завтра. Обещаю.

Григорий замер, его лицо выразило мгновенную борьбу между желанием настоять и пониманием. Он снова взглянул на Лидию, и Верея увидела, как его взгляд скользнул вверх, к полке, где стояла разбитая статуэтка – ту самую, к которой Лидия тянулась. Его брови чуть дрогнули. Он тяжело вздохнул, снова надел очки, маскируя мысли.

– Ох, ладно. Хорошо. – Он повернулся к двери. – Но завтра. Без промедлений. – Он сделал шаг, затем обернулся, его фигура в дверном проеме казалась внезапно очень одинокой и настороженной. – И… будь осторожна, Верея. – Его голос смягчился на мгновение, в нем прозвучала неподдельная тревога, глубокая, как пропасть.

– Не подпускай ее к зеркалам. И... если тени начнут двигаться не от света... зови. Сразу. Тени сгущаются. Осторожно. – Он исчез в коридоре, оставив за собой не просто звенящую тишину, а тяжелую, давящую тишину, наполненную невысказанным ужасом.

Верея осталась стоять, дрожа, как осиновый лист. Воздух в комнате казался густым, липким, пропитанным запахом озона и... чего-то сладковато-гнилостного, чего раньше не было. Она заставила себя сделать шаг, потом другой, подойдя к Лидии. Опустилась перед ней на колени, ощущая холод, исходящий от подруги, как от открытого склепа.

Ее лицо, еще минуту назад искаженное гневом и страхом, теперь напоминало разбитое зеркало, в осколках которого мелькали забота, вина и леденящий ужас от слов Григория. Она осторожно взяла ледяные, безжизненные руки Лидии в свои дрожащие.

– Лидия… – ее голос сорвался, застрял комом в горле, пробиваясь сквозь страх. – Сегодня ты останешься. Но завтра… завтра тебе нужно домой. К Дмитрию… – Она замолчала, ища слова, любые слова, которые могли бы достичь той, что была заперта внутри этой оболочки холода и тьмы. – Пожалуйста… – Голос Вереи стал тише, настойчивее, как молитва. – Приди в себя. Хватит так себя вести. Найди в себе силы… Хотя бы попробуй. Борись. За себя. За него. Пока не поздно.