— Именах? – он наклонился вперед, заинтригованный. Его интерес подогревала моя неожиданная уверенность.

— Да. – Я положила вилку, смотрела ему прямо в глаза. – «Елена де Виллар»... Это имя сейчас звучит как... приговор. Как ярлык жертвы. А я, герцог, – голос мой стал тише, но тверже, – обнаружила, что играть жертву мне претит. Сильно претит. – В моих глазах мелькнул тот самый намек на «холодную опасность», который я репетировала. Он не мог не заметить.

— И что же вы придумали, мадам? – спросил он, явно забавляясь. Он был уверен, что это игра в его пользу.

— Я решила... сменить его. Ненадолго. Пока мой муж... отсутствует. – Я сделала паузу, дав ему прочувствовать слово «отсутствует» и его возможные причины. – Просто... Виктория. Мадам Виктория. Без фамилии. Как цветок без корня. Свободная.

— Виктория... – он протянул имя, пробуя его на вкус. – Необычно. Звучит... как будто гром сквозь шелест листвы. – Его взгляд, томный и оценивающий, скользнул по моему декольте, задерживаясь на вышивке «лунного света».

Я позволила себе легкий, словно дуновение ветерка, смех. Звук был искренним – смехом над его попыткой привязать имя к чему-то громкому.

— О, герцог, вы... ищете сложности там, где их нет, – покачала я головой, мягко упрекая. Мои пальцы небрежно коснулись серебряного узора на моем рукаве, напоминающего изящные лепестки. – Разве имя должно непременно громыхать? Иногда оно просто... напоминает о тихой красоте. О том, что ценишь в тишине. – Я посмотрела на него, и в моих глазах заиграл теплый, почти мечтательный свет. – Знаете цикламен, герцог? Этот нежный цветок с лепестками, похожими на крылья мотылька? Он скромен, он любит тень, но его красота... она особенная. Глубинная. – Я слегка наклонила голову, словно делясь секретом. – Во Франции его зовут pain de pourceau, но мне больше нравится старое имя... Cyclamen. Оно звучит почти как... Виктуар. А Виктуар, как Виктория. Не находите? Просто счастливая игра звуков. Имя, как цветок. Хрупкий, но стойкий. Оно напоминает мне, что даже в тени можно сохранять изящество. Не увядать.

Он замер. В его глазах промелькнуло нечто большее, чем похоть или удовлетворение. Интерес. Подлинный интерес. Он ожидал страха или дешевого кокетства. Он получил загадку, обернутую в шелк и сталь. Получил женщину, которая не боялась его дразнить, даже находясь в его власти. Он принял правила новой игры. Это читалось в его внезапно оживившемся взгляде, в легком наклоне головы.

— Cyclamen... – он протянул слово, его губы тронула улыбка, полная превосходства над этой «милой женской глупостью». – Да, мадам, сходство есть. И вправду, чистая игра случая. – Он отхлебнул вина, его взгляд смягчился, став почти отеческим. – Вы правы, красота не кричит. Она... шепчет. Как ваш цикламен. И ваше новое имя... Виктория... оно вам подходит, как лепестки этому нежному цветку. Хрупкое, но с характером. – Он произнес это так, будто делал мне огромную уступку, принимая мою «причуду». Он видел не стратега, а женщину, увлеченную поэтическими сравнениями. Идеально.

Ловушка захлопнулась. Он сам предложил то, что мне нужно.

— Прогулки... – я вздохнула с преувеличенной тоской, глядя в сторону закрытого окна. – О, это было бы... божественно. Искусство... музыка... книги... – Я вернула взгляд на него. – Моя бедная Колетт, моя художница, совсем пала духом без своих красок и бумаги. А рисование... оно так успокаивает нервы. – Я посмотрела на него с нарочитой беспомощностью, которая, как я знала, была ему приятнее моей силы. Дай ему почувствовать себя благодетелем.

Лоррен улыбнулся, как кот, получивший сливки.

— Но это же варварство! – воскликнул он с напускным негодованием. – Держать такую... деликатную натуру, как вы, мадам Виктория, и ваш юный талант вдали от вдохновения! Завтра же! – Он сделал величественный жест. – Ваша Колетт получит лучшую бумагу и уголь. А вы... – его взгляд стал томным, – вы получите прогулки. Под моей защитой, разумеется. Мои люди обеспечат вашу безопасность и... уединенность. Никто не посмеет вам докучать. – Он имел в виду Дюбарри, Ментенон, всех. Он хотел меня только для себя.

— Вы слишком добры, герцог, – сказала я, опуская глаза, изображая смущенную благодарность. Внутри ликовала. Первый шаг к свободе сделан. Бумага для Колетт – это бумага для меня. Для заметок, для шифров, для передачи информации через капитана. Письма? Нет. Но наброски, схемы, случайные цифры – да.

Остаток ужина прошел в легком флирте с моей стороны и нарастающем восхищении с его. Я говорила о книгах из библиотеки Ментенон, ввернула пару тонких шуток о придворных нравах (не задевая его), слушала его рассказы о путешествиях с видом заинтересованной собеседницы. Я была обаятельна, умна, недоступна, но не холодна.

Когда он встал, чтобы уйти, его лицо сияло удовлетворением. Он взял мою руку, нежно поцеловал кончики пальцев. Его губы были холодными.

— Мадам Виктория, – прошептал он. – Этот вечер был... восхитительным откровением. Я с нетерпением жду наших прогулок. И... дальнейшего знакомства.

— И я, герцог, – ответила я, извлекая руку с достоинством, но без резкости. – Спокойной ночи.

Он вышел, оставив после себя шлейф дорогих духов и ощущение... выполненного плана. С обеих сторон.

Дверь закрылась. Я облокотилась о спинку стула, вдруг почувствовав усталость. Игра требовала колоссального напряжения. Но это была хорошая усталость.

— Мадам? – робко позвала Колетт, вынырнув из темного угла, где она ждала с Мари. Ее глаза сияли. – Он... он сказал про бумагу? Правда?

Я повернулась к ней, и на моем лице расцвела настоящая, теплая улыбка.

— Правда, Колетт. Завтра. Лучшую бумагу и уголь. – Я подошла, взяла ее холодные руки в свои. – Ты снова сможешь рисовать. И я... – я посмотрела на окно, за которым маячили тени его стражей, – скоро снова увижу сады. На моих условиях.

Мари подошла, ее лицо светилось надеждой.

— Вы были... великолепны, мадам. Он... он смотрел на вас, как завороженный.

— Он смотрит на то, что хочет видеть, Мари, – ответила я, снимая тяжелые серебряные серьги. – Иллюзию. И пока он верит в эту иллюзию, у нас есть воздух. И бумага. – Я положила серьги в шкатулку. – Это только начало. Но начало хорошее.

Я была довольна. Я сыграла свою роль безупречно. Лоррен ушел, уверенный, что я, как любая женщина, просто поняла его превосходство над отсутствующим мужем и решила получить максимум выгоды и удовольствия от своего нового положения. Он купился на кокетство, принял мой псевдоним как милую женскую причуду и даже разыграл щедрого покровителя. Дурак. Он не увидел кинжала за цветком цикламена. Не почувствовал льда под шелком.

Он думал, что начал игру. Он не понимал, что уже проигрывает. А Колетт, сжимая в нетерпении руки, уже мечтала о завтрашней бумаге. И это было самое сладкое. Маленькая, настоящая победа Виктории.

Утро. Не то удушливое, полное страха ожидание, что было прежде. Сегодня оно было наполнено... предвкушением. И не только моим. Едва я открыла глаза, как дверь в мою спальню распахнулась, и в комнату ворвалась Колетт, ее лицо сияло, как само солнце, пробивавшееся сквозь шторы.

— Мадам! Мадам Виктория! Посмотрите! – Она почти подпрыгивала от восторга, указывая в гостиную.

Я вышла, и дыхание перехватило. В углу комнаты, где раньше была пустота, теперь стоял невысокий, но прочный мольберт из светлого дерева. Рядом – ящик, открытый, демонстрирующий богатство внутри: пастель! Не просто уголь или сангина. Мягкие мелки самых невероятных оттенков – лазурные, розовые, изумрудные, охристые, глубокие синие. Настоящая роскошь для художника. Бумага – не грубая оберточная, а плотные листы прекрасного качества, специально для пастели. И кисти! Тонкие, беличьи.

— Он... он прислал! Как и обещал! – Колетт схватила мои руки, ее глаза блестели слезами счастья. – Самые лучшие! Я таких даже не видела!