Следующий день принес с собой не облегчение, а новую, более приземленную тревогу. Лидия, уже способная сидеть в кровати, подложив под спину гору подушек, кормила Антонину. Ее лицо было бледным, но глаза, устремленные на дочь, светились ясным, спокойным светом. Дмитрий, сменивший окровавленный камзол на простую домашнюю одежду, сидел рядом, наблюдая за ними. В комнате царила тишина, нарушаемая лишь тихим посапыванием младенца.

— Ее нужно представить Городу, — тихо сказала Лидия, прерывая молчание.

— Рано или поздно. Все знали о моем положении. Прятать ее — значит лишь подливать масла в огонь тех слухов, что уже, наверное, ползут по округе.

Дмитрий мрачно кивнул, проводя рукой по лицу.

— Знаю. Но как? После всего, что случилось... После смерти Лилибет. Любой официальный выход будет воспринят в штыки. Кассий и его приспешники не дремлют.

— Мы могли бы начать с малого, — предложила Лидия. — Не пышный бал, а что—то камерное. Пригласить... — она замялась, понимая, что союзников у них почти не осталось.

Их разговор прервал резкий стук в дверь. Верея вошла без церемоний. Ее лицо было серьезным, а в руке она сжимала смятый листок дешевой бумаги.

— Мне это передал один из уличных мальчишек, что иногда выполняет поручения для клана, — без предисловий сказала она, бросая листок на одеяло. — Это уже не шепот в кулуарах. Это печатное слово.

Дмитрий развернул листок. Это была грубая листовка, отпечатанная на плохом прессе. Заголовок кричал: «КАКОВА ЦЕНА НАСЛЕДНИКА?». Текст, полный ядовитых намеков, описывал, как «так называемый Триумвират» и «чужеземная герцогиня» принесли в жертву «последний цветок старой аристократии» — Лилибет Бродскую — чтобы ее смертью «заплатить темным силам болот за рождение проклятого дитяти, несущего гибель Городу N».

Лидия, заглянув через плечо Дмитрия, побледнела.

— Боги... Они называют ее... «чадом тени».

Дмитрий скомкал листовку с такой силой, что костяшки его пальцев побелели.

— Как они посмели... — его голос был низким и опасным. — Что мы можем сделать? Официальное оправдание лишь придаст этим слухам вес. Силу не применить.

Верея тяжело вздохнула, глядя на их растерянность.

— Информационная война — не моя стихия. Я не могу помочь вам с этим. Но, возможно, я могу найти ключ к той силе, которую они так боятся.

Она сделала паузу, собираясь с мыслями.

— Я всю ночь провела в архивах. Перечитывала не только дневник Анны, но и те немногие записи Ворга, что удалось спасти. Он писал не только о «нестабильном образце». Он теоретизировал о «первичном воспоминании» — том самом ядре, с которого начинается формирование любого сложного элемента. И если «Дремлющий» был рожден из насильственно вырванной тоски по Николаю... что, если мы сможем обратиться к этому ядру? Не сражаться, а... поговорить.

Лидия смотрела на нее с растущим изумлением.

— Поговорить? С этой... пустотой?

— Это не пустота. Это застывшая боль, — поправила Верея. — И для этого мне нужен канал. «Зеркало Забвенных»... я думала о нем. Я не стану жертвовать своей любовью к Григорию. Это было бы предательством всего, что между нами. Но... — она отвела взгляд, — ...я могу предложить ему память о нашей самой горькой, самой бесполезной ссоре. Ту ночь, когда мы чуть не разрушили все из—за глупой гордости. Этого заряда горя и раскаяния, я думаю, должно хватить, чтобы ненадолго приоткрыть путь. Не для возвращения души, а для связи. Я использую свою кровь, свою связь с этим чудовищем, чтобы попытаться достучаться до его изначальной, неискаженной сути.

Дмитрий смотрел на нее с нескрываемым беспокойством.

— Это безумие, Верея. Слишком рискованно. Ты не знаешь, что может случиться.

— Я знаю, что оставлять все как есть — еще опаснее, — твердо ответила она.

— Пока вы будете искать способ представить Антонину миру, я буду искать способ понять ту силу, что хочет ее поглотить. Это мой вклад в ее защиту.

Она развернулась и вышла, оставив Дмитрия и Лидию в тягостном раздумье. Они чувствовали себя парализованными. С одной стороны — политическая угроза, с другой — магическая бездна, в которую собиралась шагнуть их союзница.

На следующее утро, когда первые лучи солнца робко пробивались сквозь тяжелые портьеры, Дмитрий и Лидия сидели за скромным завтраком в ее покоях. Антонина спала в колыбели рядом, и это было единственное мирное место во всем особняке. Воздух все еще был наполнен невысказанными тревогами.

— Мы не можем прятаться вечно, — тихо сказала Лидия, глядя на дочь. — Но каждый вариант кажется опасным.

Дмитрий молча кивнул, его пальцы сжимали чашку с не выпитым чаем. Он чувствовал себя зажатым в тиски между необходимостью действовать и страхом навредить.

Их размышления прервала тихая, но твердая поступь за дверью. Лилит вошла без стука, как хозяйка, возвращающаяся в свои владения. На ней было платье глубокого синего цвета, оттенка ночного неба перед рассветом, а в руках она держала небольшой футляр из темного дерева.

— Вы выглядите так, будто просидели всю ночь в бесплодных раздумьях, — произнесла она, ее голос был ровным, но в нем слышалась усталая мудрость. — И напрасно. Пока вы колеблетесь, ваши враги действуют. Слухи — это стрелы, выпущенные в темноте. Молчание — лучшая мишень для них.

Она подошла к колыбели и открыла футляр. Внутри, на бархатной подушке, лежала изящная серебряная погремушка. Она была лишена магических символов, ее красота была в простоте и изяществе линий. На рукоятке тончайшей вязью была выгравирована монограмма — «А.Б.».

— Бегство и утайка — удел слабых, — Лилит взяла погремушку, и серебро мягко зазвенело в ее руках. — Сила — в том, чтобы диктовать правила самому. Если они называют ее «чадом тени», мы представим ее как новый свет рода Бродских.

Она повернулась к ним, и в ее глазах горел холодный, ясный огонь стратега.

— Через три дня мы проводим прием. Камерный, для ключевых фигур. Никаких оправданий, никаких объяснений по поводу Лилибет. Только одно сообщение: рождение наследницы — это радость и продолжение династии, несмотря ни на что. — Ее взгляд скользнул по их лицам. — Ваша роль — быть воплощением силы и семейного счастья. Моя роль — обеспечить, чтобы нужные гости увидели именно эту картину и унесли именно эти слова.

Лилит бережно положила погремушку рядом со спящей Антониной.

— Пока одни роются в пыли прошлого, — Лилит положила погремушку в колыбель, и ее жест был полон странной, почти материнской нежности, — мы будем строить будущее в настоящем. Эта девочка не будет прятаться в тени страха. Мы сделаем ее таким ярким светом, что любой, кто посмеет бросить на нее косой взгляд, будет ослеплен.

Дмитрий и Лидия переглянулись. В словах тетки была безрассудная смелость, но и безжалостная логика. Это был не просто план — это была декларация войны на непривычном для них поле битвы. И глядя на уверенную позу Лилит, они понимали — другого выбора у них действительно не оставалось.

Три дня. Семьдесят два часа, наполненных лихорадочной подготовкой, протекавшей в двух параллельных, не соприкасающихся мирах.

В покоях герцогини царила атмосфера, напоминавшая штаб накануне решающего сражения. Лилит, чья скорбь по сестре преобразилась в холодную, яростную целеустремленность, превратилась в режиссера грядущего спектакля. Она дирижировала невидимым оркестром из портных, ювелиров и управителей.

— Не бархат, — отрезала она, ощупывая пальцами образец ткани, поднесенный старшим портным. — Бархат — это роскошь, а нас сейчас будут обвинять в расточительстве. Шелк. Гладкий, тяжелый, темно—вишневый. Цвет запекшейся крови, цвет старой власти. Он не кричит, но его невозможно игнорировать.

Она лично отбирала украшения для Лидии: простую серебряную цепь с фамильной печаткой Бродских — знак принадлежности, а не богатства. Для Дмитрия был приготовлен его парадный мундир, но Лилит распорядилась убрать с него все лишние аксельбанты и орденские планки.