Ужины оставались самой тяжелой частью дня. Они проходили в огромной, холодной столовой. Елена, Филипп, Клеманс. Филипп вел себя с женой с ледяной вежливостью, отвечая на ее редкие реплики односложно или вовсе игнорируя. Зато к Елене он обращался с преувеличенным теплом, наполнял ее бокал, накладывал лучшие куски на ее тарелку, ловил ее взгляд, стараясь заставить улыбнуться. Его внимание было тяжелым, удушающим одеялом. Клеманс сидела, выпрямившись, как статуя, ее лицо было маской, но глаза горели немым бешенством, направленным исключительно на Елену. Атмосфера за столом была ядовитой.

На седьмой такой ужин Елена, собрав последние капли мужества, прервала его монолог о достоинствах нового вина.

«Месье Филипп», – ее голос прозвучал тихо, но четко в натянутой тишине. – «Вы упоминали о нотариусе. Когда он приедет? Когда будет оглашена воля Гаспара?»

Наступила мгновенная тишина. Звякнул нож, который Клеманс слишком резко положила на тарелку. Филипп медленно повернул к Елене голову. Улыбка не сходила с его губ, но в глазах вспыхнул холодный, опасный огонек. Он явно не ожидал такого прямого вопроса и был не рад ему.

«Нотариус?» – он сделал легкий жест рукой, как будто отмахиваясь от назойливой мухи. – «Он очень занятой человек, дорогая Елена. Но я связался с ним. Он приедет… на днях. Скоро. Не терзай себя юридическими тонкостями. Все будет улажено наилучшим образом. Доверься мне». Его тон не допускал дальнейших расспросов. Он снова заговорил о вине.

После ужина ритуал повторялся. Филипп подходил к Елене, брал ее под руку или, если она казалась ему особенно уставшей (а она всегда старалась выглядеть уставшей к концу ужина), снова брал на руки. Клеманс встала в этот вечер, когда он уже подхватил Елену.

«Филипп», – ее голос дрогнул от сдерживаемой ярости, – «графиня уже достаточно окрепла. Она вполне может дойти до своей комнаты сама. Не стоит ее беспокоить».

Филипп остановился, повернулся к жене. Его лицо было абсолютно спокойным, но в глазах – ледяная сталь.

«Милая Клеманс», – произнес он с убийственной мягкостью, – «я сам решу, как моей любимой невестке удобнее и безопаснее добираться до ее покоев. Твоя забота… трогательна, но излишня. Иди отдыхай».

Он повернулся спиной к побелевшей от унижения Клеманс и понес Елену вверх по лестнице. Она чувствовала, как дрожит от ярости его жена, стоящая внизу.

В ее комнате ритуал достигал новой, еще более унизительной стадии. Он не просто укладывал ее. Он садился на край огромной кровати, слишком близко, и брал ее руку в свои. Его пальцы были сильными, теплыми, неотпускающими.

«Вот видишь, как хорошо тебе здесь», – мурлыкал он, его большой палец водил по ее костяшкам, затем по внутренней стороне запястья, вызывая мурашки отвращения. – «Ты хорошеешь с каждым днем. Скоро румянец вернется на щеки». Он подносил ее руку к своим губам и целовал пальцы один за другим. Долго, чувственно. Его губы были мягкими, но прикосновение обжигало, как раскаленное железо. – «Скоро ты забудешь все печали, милая Елена. Забудешь Гаспара. Забудешь эту ужасную аварию. Ты начнешь новую жизнь. Здесь. Со мной. Я позабочусь об этом». Его голос был низким, гипнотическим, полным неоспоримой уверенности в своем праве на нее.

Елена лежала неподвижно, стиснув зубы до боли, глотая комок тошноты и ужаса. Она не могла вырвать руку – он держал слишком крепко. Она не могла крикнуть – страх и условности сковывали горло. Она могла только терпеть, чувствуя, как ее душа кричит от унижения.

Наконец, насытившись ее безмолвным страданием, он вставал.

«Спи, моя прекрасная. Спи и набирайся сил. Завтра будет еще лучше». Он погладил ее по волосам, его взгляд скользнул по ее телу, с тем же хищным удовлетворением, что и в первый день. Затем он вышел, оставив за собой шлейф дорогого одеколона и ощущение грязного налета.

Только когда дверь закрылась, и шаги затихли в коридоре, Елена позволяла себе содрогнуться. Она втягивала воздух судорожными глотками, вытирала руки, которые он целовал, до боли, пытаясь стереть его прикосновение. Слезы горечи и бессильной ярости катились по щекам. Она была птицей в золоченой клетке, игрушкой в руках хищника, который не спешил съесть ее, предпочитая играть, наслаждаясь каждым моментом ее страха. А нотариус все не ехал. И надежда на освобождение таяла с каждым днем, с каждым поцелуем, с каждым взглядом его победительных глаз. Она была его пленницей. И конца этому кошмару не было видно.

Глава 15. Затишье Перед Бурей

День в замке выдался непривычно… тихим. Солнечный свет, пробивавшийся сквозь высокие окна, казался теплее, воздух – не таким спертым. И самое главное – весь день не было Филиппа.

Елена проснулась, и первое, что осознала – гнетущее присутствие хозяина замка не висело в воздухе с самого утра. За завтраком он не появился. Обед она с Жизель съели в своей комнате в почти мирной тишине, без ожидания его вторжения. И когда привычное время послеобеденной «прогулки» подошло, а он не явился, Елена осмелилась на неслыханное.

«Жизель», – сказала она, вставая с кресла у окна, – «пойдем. Сами».

Жизель широко раскрыла глаза.

«Ваше Сиятельство? Но месье Филипп…»

«Месье Филипп сегодня занят», – перебила Елена, стараясь звучать уверенно. – «А воздух и солнце мне нужны. Пойдем».

Страх служанки боролся с желанием порадовать госпожу. В конце концов, желание Елены победило. Они вышли из комнаты, осторожно оглядываясь, словно нарушители. Спустились по лестнице – Елена сама, держась за перила, но крепко! – и вышли в тот самый садик. Никто их не остановил.

Тридцать минут стали глотком свободы. Елена сидела в своем кресле, но без Филиппа рядом оно казалось вдвое удобнее. Она вдыхала запах трав и цветов, смотрела на облака, слушала пение птиц. Жизель, видя ее расслабленное лицо, тоже немного успокоилась, начала тихо рассказывать о цветах, которые узнавала. Они даже позволили себе помечтать вслух, шепотом, о том, как будет, когда нотариус наконец приедет и Елена сможет уехать в свое поместье. О Париже, о тишине, о жизни без постоянного страха и унизительной «опеки». Эти минуты были подарком, маленьким островком нормальности в море кошмара.

Возвращаясь к замку, Елена почти улыбалась. Но у самого входа их поджидала Клеманс. Она стояла, как изваяние, в проеме двери, ее лицо было бледным и напряженным, а в глазах кипела та же ядовитая смесь ревности и ненависти.

«Нагулялись?» – ее голос прозвучал как удар хлыста, холодный и резкий. – «Насладились свободой, пока хозяина нет?» – Она сделала шаг навстречу, ее взгляд сверлил Елену. – «Знаешь, графиня», – слово «графиня» прозвучало как оскорбление, – «я молюсь, чтобы Филипп поскорее решил все эти бесконечные вопросы с нотариусом и отослал тебя куда подальше. Подальше от этого замка. Подальше от наших глаз». – Она сжала кулаки, ее голос задрожал от сдерживаемых эмоций. – «Наш брак трещит по швам из-за тебя. Из-за тебя, профурсетка! Своего мужа не уберегла, теперь за моего взялась! Ты думаешь, я слепая? Я вижу, как он на тебя смотрит!»

Елена остановилась, встретив взгляд Клеманс. Вместо страха или смущения, которых та, видимо, ждала, в ней поднялась волна холодной, праведной ярости. Все унижения, вся грязь, которую на нее выливали, сконцентрировались в этом моменте. Она выпрямилась, глядя Клеманс прямо в глаза.

«Месье Филипп де Вольтер», – произнесла она четко, ледяным тоном, который заставил Клеманс на мгновение отступить, – «мне и даром не сдался. Поверьте, мадам, если бы от меня хоть что-то зависело, я бы уже давно покинула эти стены и вычеркнула ваши имена из списка своих родственников навсегда. Единственное, что связывает меня с вашим мужем – это его навязчивое и нежеланное внимание, от которого я мечтаю избавиться. Ваши семейные проблемы меня не касаются. Разбирайтесь с ними без меня».