Дни сливались в монотонную, выхолощенную череду ритуалов. Завтрак. Обед. Ужин. Мари – вечный, жуткий ангел-хранитель с ложкой в руке. Каждый раз, видя, как худенькая девочка пробует еду, Лию охватывала волна тошноты, смешанной с виной. Она ела молча, механически, после того как Мари кивала. Пища была пеплом на языке. Каждый глоток напоминал о цене ее безопасности – цене детской жизни.

Разговоры со свекровью. Анжелика де Вольтер наслаждалась победой сына. Ее беседы были колючими, полными ядовитых намеков на обязанности будущей жены, на необходимость родить наследника, на ее «счастье» быть избранной Филиппом. Лия отвечала односложно, ее голос звучал плоским, лишенным эмоций эхом. Она смотрела сквозь Анжелику, видя лишь пустоту.

Прогулки с Филиппом. Он вел ее под руку по саду, по залам замка, как ценную трофейную куклу. Он говорил о планах на будущее, о поездках в Париж, о балах. Он целовал ее руку, щеку, губы при каждом удобном случае – на людях, на глазах слуг, демонстрируя свое право. Она позволяла. Ее рука была холодной веткой в его руке, ее щека – мрамором под его губами. Она была статуей. В прострации. Глубоко внутри, за ледяной стеной отчаяния, бушевал лишь внутренний монолог, нескончаемый и мучительный. И снова, когда его поцелуй жёг кожу требованием, а не страстью, в памяти всплывали другие губы. Губы Лео, целующие ее шепотом на странном, красивом языке, целующие так, что мир растворялся в тепле и блаженстве. Тот единственный раз она действительно чувствовала себя любимой. Обманутой, использованной – да, но в тот самый миг – любимой. И это воспоминание, сладкое и горькое одновременно, было теперь единственным источником тепла в ее ледяном аду.

Она. Кто она? Лия Флёр? Умерла в кафе от разбитого сердца. Елена де Вольтер? Умерла в карете, разбившейся о кювет. Кто же эта оболочка, дышащая, ходящая, позволяющая себя целовать? Призрак. Пустота.

Ее судьба. Жена Филиппа. Вечная пленница в золотой клетке его желаний и его власти. Объект для ласк, которые вызывали лишь тошноту. Инкубатор для наследника его рода. Конец. Тупик. Ад, выстланный бархатом и усыпанный бриллиантами.

Лео. Имя вспыхивало в темноте ее сознания, как единственная звезда в безлунную ночь. Смог бы он? Наивная, безумная мысль грызла ее изнутри. Смог бы его дух, как и ее, прорваться сквозь завесу? Найти ее здесь? В этом чудовищном времени? Узнать ее под маской графини? Спасти? Но чаще, гораздо чаще, ее ум, сломленный невыносимой реальностью, уходил в иные грезы. Не о спасении здесь, а о том, что там, в ее прошлом, все сложилось иначе. Она пребывала в навязчивой, яркой фантазии, где Лео оказался не подлецом. Где он вечером того самого дня приехал к ее скромной квартире, нашел ее адрес (он же гений, он смог бы!), увез ее с собой. Где он любил ее, не одну ночь, а всегда. Где они были вместе – в его футуристичном пентхаусе или в ее уютной квартирке, неважно. Где он смотрел на нее теми же нежными глазами, что и в клубе, и шептал те же странные слова. Где они смеялись, строили планы, где, возможно, даже была семья – дети с его умными глазами и ее добротой. Она жила в этом вымышленном мире, как в коконе. Там она была не призраком, а живой, любимой, счастливой Лией Леруа. Это была ее единственная реальность, где она могла дышать. Она цеплялась за эту фантазию, как утопающий за соломинку. В этом сне она находила успокоение, пусть и временное, пусть и ложное. Без этой иллюзии оставалось только сойти с ума или броситься с башни. Представляла, как дверь здесь распахнется, и он войдет – незнакомый в этом мире, но с тем же светом в глазах. Как он вырвет ее из рук Филиппа. Как они сбегут... Куда? В неизвестность, но вместе. Но даже эта фантазия о спасении здесь казалась менее реальной, менее желанной, чем та, сладкая ложь о прошлом, где он любил ее по-настоящему. Это была детская сказка, иллюзия ума, сломленного невыносимой реальностью.

Выход. Постоянный, навязчивый поиск щели в стене, лазейки в законе, слабости в Филиппе. Она перебирала обрывки знаний о XVIII веке. Права вдовы. Законы наследования. Возможность оспорить опекунство? Но как? К кому обратиться? Судьи – такие же, как Филипп, аристократы, закрывающие глаза на дела внутри семьи. Бежать? Куда? Без денег, без связей, с клеймом беглянки? Ее поймают. И тогда монастырь покажется раем по сравнению с тем, что сделает с ней разгневанный Филипп. Мысли кружились беличьим колесом, бессильные и пустые, лишь усугубляя чувство ловушки и собственной ничтожности. Воля к борьбе таяла с каждым днем, вытесняемая апатией и погружением в спасительные грезы.

Она смирилась. Она существовала. Дышала. Ела после Мари. Разговаривала с Анжеликой. Гуляла с Филиппом. Терпела его поцелуи. Но внутри была лишь ледяная пустыня, где метели из отчаяния носились вокруг чадящего огонька безумной надежды на невозможном и сладком дыму воспоминаний о единственной ночи нежности и ядовитых грез о несбывшемся прошлом. Призрак в золоченых стенах ждал. Ждал конца. Или начала невозможного. Но чаще всего – просто ждал, погруженный в тихий бред отчаяния и вымышленных миров.

Глава 21. Преддверие Бездны

Слова Филиппа прозвучали как похоронный колокол. Он ворвался в гостиную, где Елена безучастно разглядывала гобелен, схватил ее за талию и закружил по залу. Его лицо сияло торжеством и нетерпением.

«Развод, моя прелесть! Окончательно!» – его голос звенел от счастья. «Печати поставлены, бумаги в порядке. Значит, в скором времени – наша свадьба!» – Он прижал ее так близко, что она почувствовала жесткую ткань его камзола и жар его тела. Его дыхание обожгло ей ухо, когда он прошептал низко, с дрожью вожделения: «И я, наконец, на правах мужа, смогу сделать тебя своей по-настоящему. Я безумно тебя хочу, Елена. У меня уже нет сил сдерживаться». – Его губы коснулись мочки ее уха, вызывая ледяную волну отвращения. «Я так рад, что скоро мы сможем быть вместе полностью. Утопать в любви и ласках. Стать одним целым».

Елена замерла в его объятиях, как статуя. Она не ответила. Не могла. Воздух перестал поступать в легкие. Ее и без того бледное лицо стало мертвенно-белым, восковым. Веки тяжело опустились, скрывая пустоту или ужас – она и сама не знала.

Филипп почувствовал ее оцепенение, ее ледяную неподвижность. Он отстранился на сантиметр, его пальцы подняли ее подбородок.

«Ну что, моя робкая невеста? Волнуешься перед брачной ночью?» – Его голос звучал снисходительно-ласково. – «Не бойся. Мне плевать, что ты не девственница. Гаспар был твоим мужем, это естественно». Он произнес имя брата так легко, как будто говорил о давно забытом знакомом. – «Главное – что теперь ты будешь рядом. Моей женой. Только моей. Навсегда». Его взгляд, полный собственнического огня, скользнул по ее лицу, шее, груди.

Елена машинально отвела взгляд. Он упал на Мари, стоявшую у двери с подносом для будущего чая. Девочка смотрела на них. Не с любопытством, а с глубокой, безысходной грустью. Ее глаза были огромными и печальными, как у затравленного зверька. Этот взгляд, полный немой тоски, пронзил Елену острее слов Филиппа.

Перед сном, когда Филипп еще не пришел, Елена позвала Мари.

«Мари», – прошептала она, когда девочка робко подошла. – «Что случилось? Почему ты так грустна? Что-то произошло?»

Мари вскинула на нее испуганный взгляд, губы задрожали. Она покачала головой, глаза наполнились слезами.

«Нет, Ваше Сиятельство... Ничего...» Она сглотнула. – «Просто... простите меня. Пожалуйста, простите». И, прежде чем Елена успела что-то сказать, девочка выбежала из комнаты, прикрыв за собой дверь.

Этой ночью Филипп явился раньше обычного. И вел себя иначе. Его прикосновения стали настойчивей, требовательней. Его объятия были не просто властными – они были исследующими. Его поцелуи не ограничивались губами или щекой – они спускались на шею, к ключицам, его руки скользили по ее бокам под ночной рубашкой, задерживаясь на бедрах. Он шептал ей на ухо пошлые обещания, описывая, что будет делать с ней после свадьбы, как он ждет этого. «Скоро, моя холодная статуя, скоро эта игра в терпение закончится,» – прошипел он, прикусывая ей мочку уха так, что она вздрогнула от боли и отвращения. – «Мне надоело лишь изучать твое тело. Я хочу им владеть.» Это было не проявление нежности. Это была демонстрация. Физическое напоминание: скоро он станет ее мужем, и ему будет позволено все. Он тренировался в праве, которое считал уже почти своим. Елена лежала, стиснув зубы до боли, глотая ком горечи и отвращения, уходя в себя. Каждое его прикосновение оставляло на коже невидимую грязь.