Тикаэла совершенствовала магию. Учила воздушный хлыст быть проворнее. Испытывала его силу на зверье, которое неосторожно приближалось к дюнам.

Лесные эльфы возмущались. Как смеет Тикаэла посягать на их живность! Один из эльфов попытался поучить её.

Щелчок.

Крик.

Кровь.

С тех пор её боялись и ненавидели. И она познала одиночество.

Но каждую ночь она слышала Ороина, и одиночество отступало. Боль растворялась в отголосках его любви.

Пока однажды… эта связь не разорвалась.

Тикаэла проснулась от странного ощущения – как будто сердце перестало биться. Она вскочила и, задыхаясь, заметалась по дому. Тишина. Плеск волн. Шорох ветра. А музыка стихла. Шёпот леса исчез. И голос сердца Ороина умолк.

Тикаэла прислушивалась до самого рассвета, не зазвучит ли снова эта музыка. И до заката. Потом – до следующего. И ещё одного.

Осталась тишина. Она сводила с ума. Тикаэла кричала и пела, пока не охрипла. Тишина никуда не девалась. А вслед за ней пришло отчаяние.

Может, они слишком далеко? Может, инструмент сломался? Может, упал в море?

Но Ороин обещал вернуться. И она ждала.

Шли дни. Весня сменила зиму. А потом ещё раз. Океан наступал. Отступал. Прошло столько времени, что даже рисунок звёзд на небе изменился.

И тогда она поняла: он не вернётся. Никогда.

Тишина.

Одиночество.

Отчаяние.

Они выжгли любовь в её сердце.

Сородичи стали ей ненавистны.

Тикаэла завела рабов – покорных, безмолвных. Добиваясь от них идеального послушания, она губила или увечила несчастных, и заработала себе дурную славу. Однако даже это наскучило ей, и Тикаэла затаилась в своём доме.

При ней остался один раб, последний из всех, кого она когда-то покупала, самый живучий, и старый полуослепший пёс, которого она пинала в мгновения, которые горше полыни.

Тикаэла сидела перед камином и лениво тыкала в огонь кочергой. Пепел взлетал спиралями, будто повторяя танец, который она когда-то танцевала у моря. Лесные эльфы огня не любили, но она принадлежала к морскому народу, поэтому не обращала внимания на всякие глупости. Вдруг – едва уловимый звук. Не песня, не шёпот… просто дребезжание закопчённого медного таза на стене. Но ей показалось, будто это отзвук струны.

Тикаэла уже занесла кочергу, чтобы в очередной раз увидеть, как собачья шерсть задымится. Раб, научившийся даже дышать бесшумно, замер у стены. Рука хозяйки остановилась. Где-то в южных морях, откуда так и не вернулся Ороин, шторм разбивал корабли о скалы. А здесь, в этой тишине, даже боль больше не приносила облегчения.

– Исчезни, – прошептала она.

Пёс, поджав хвост, убрался к двери. Раб тоже ускользнул, радуясь, что сегодня его наказывать не станут.

А лицо Тикаэлы осветила забытая улыбка.

Лонваль Колле любил пробираться в отцовскую спальню, чтобы посмотреть на мамин портрет, который написал ещё при её жизни придворный художник. Мама выглядела грустной, и Лонваль часто думал, отчего она так грустила? Отец мало времени проводил с ней? Или она предчувствовала, что скоро покинет его?

Лонваль совсем не помнил матери: она умерла, когда он был совсем крошкой. Зато старший брат Рори хорошо помнил её и часто дразнил Лонваля. Сначала Лонваль плакал, потом – кидался в драку. В драке он всегда проигрывал. Рори был страше, выше ростом и сильнее. И Лонваль научился помалкивать, а, завидев взрослых, – жалобно хныкать. Взрослые ругали Рори и жалели малыша, что не добавляло теплоты в отношения братьев.

Сейчас Лонваль стоял среди резной деревянной мебели и разглядывал материнский портрет. Он висел на стене, свободной от гобеленов и портьер, и следил взглядом за всеми, кто входил в покои.

Отец Лонваля и Рори, королевский казначей Арлан Колле, женился довольно поздно. У них с женой долго не было детей, но, к великому счастью обоих, Небеса послали им крепкого мальчугана, которого назвали Рори. Роды подорвали здоровье молодой женщины, и королевский лекарь рекомендовал супругам не иметь более детей. Однако упрямая женщина не вняла его советам, и через некоторое время понесла вновь. Эта беременность высасывала её силы и здоровье, но в положенный срок на свет появился крошка Лонваль. Арлан Колле был безумно счастлив, но его жена не смогла полностью оправиться. Она слабела и хирела, и через несколько теркад оставила супруга вдовцом с двумя детьми.

Арлан очень горевал, но делать нечего: королевская служба и воспитание мальчиков потребовали от него всех сил и времени. Горе понемногу ослабло и отступило. Казначей никогда не говорил с сыновьями об их матери, зато озаботился их обучением, наняв лучших учителей. Более того, они росли в королевском замке, в обществе других дворянских детей. В их компании был даже наследник, такой же мальчишка по имени Алгас.

Рори был сорванцом и любителем всяческих проказ. Лонваль хорошо знал своего брата: когда в его глазах загорались лукавые огоньки, значит, жди беды. Лонваль предпочитал держаться от старшего брата и его приятелей подальше, чтобы не стать объектом их злых шуток.

Сейчас он стоял, погружённый в свои мысли, напротив единственного портрета матери, и ничего не слышал вокруг себя. К сожалению, он не услышал, как отворилась дверь, и в отцовские покои проскользнули Рори и Алгас.

– Смотри, вот он, – прошептал Рори, указывая на Лонваля. – У портрета. Как будто она его услышит.

Алгас поколебался, но не сказал ничего. Ему не слишком нравилась эта затея, но сегодня других развлечений он не нашёл.

Лонваль не обернулся. Он всё так же смотрел на мать, на её губы и глаза, на тонкие руки, украшенные драгоценностями. В комнате пахло старым деревом и воском, и в этом запахе, как ему казалось, иногда просыпалось что-то живое – воспоминания, которых у него никогда не было.

– Эй, малыш! – Рори подошёл ближе, толкнув Лонваля в плечо. – Опять к мамочке пришёл? Интересно, зачем? Она на тебя даже не взглянула бы!

Лонваль сжал кулаки, но не обернулся. Он знал эту игру. Если ответит – его будут дразнить ещё дольше. Но сегодня в голосе Рори было что-то новое.

– Она же умерла, – добавил Алгас неуверенно. – Зачем ты вообще сюда приходишь?

Лонваль обернулся. Его голос был тих, но твёрд.

– Потому что отец никогда о ней не говорит. А ты, Алгас, хоть и принц, ничего не понимаешь.

Тишина повисла между ними. Рори усмехнулся, но в его глазах мелькнуло что-то злое и чужое.

– Не смей так говорить с Алгасом, – процедил он. – Он – наследник. А ты – просто сопляк, из-за которого умерла моя мать.

Ссоры было не избежать.

– Она умерла не из-за меня! – выкрикнул Лонваль. – Я не виноват!

– Нет, виноват! Виноват! – как заведённый, повторял Рори. – Если бы не ты, она была бы жива. Лучше бы ТЫ умер!

Он в ярости вцепился брату в волосы, и они покатились по полу, словно дерущиеся коты. Алгас честно попытался разнять драчунов, но вместо этого сам оказался втянут в драку, и теперь все три мальчика тузили друг друга кулаками прямо на полу.

Это могло бы продолжаться долго, если бы дети не сшибли с одного из столиков большую вазу. Она с грохотом упала на пол, разлетевшись дождём осколков.

В комнату вбежали слуги. Увидев наследника, вывалянного в пыли, в измятой одежде и с расцарапанной щекой, они принялись ахать и ужасаться. Алгаса подняли, отряхнули и увели прочь. Уходя, наследник всё время оглядывался, словно боялся, что его приятели снова подерутся без него.

– Молодые люди, что вы себе позволяете? – укоризненно сказал отцовский слуга. – Разве можно наследника лупить? Да и друг друга колотить негоже, вы же братья. И вазу вон разбили, а это, между прочим, была любимая ваза вашей матушки.

– Это всё из-за него! – выкрикнул Рори, показывая пальцем на Лонваля. – Из-за него мама умерла, я сам слышал, как это говорили в людской! И ваза мамина из-за него разбилась! И на портрет он ходит смотреть не просто так! Наверное, тоже испортить хочет! Он всё портит!