Потом была мастерская Луки. Знакомый хаос склянок, реторт, сушащихся трав. Парфюмер встретил меня с энтузиазмом, его глаза горели.

«Ваше сиятельство! Взгляните!» – Он бережно протянул несколько небольших флакончиков с новыми эссенциями. – «На основе альпийских трав, о которых вы упоминали. И вот эта…» – он поднес к моему носу полоску бумаги. – «Попытка уловить аромат первого весеннего дождя на камнях.»

Я вдыхала. Искусство Луки было бесспорным. Свежесть, чистота, глубина… Запахи оживили что-то внутри, на мгновение отвлекли от грызущей тоски. «Восхитительно, Лука. По-настоящему. Ты – волшебник.»

Затем Алиса, юная, но невероятно талантливая помощница, с горящими глазами демонстрировала свои эксперименты с новыми маслами для кремов. «И… и я подумала, ваше сиятельство,» – застенчиво добавила она, протягивая баночку с нежной пастой. – «Может, попробовать крем для рук с экстрактом лаванды и меда? Для смягчения… после садовых работ?»

Я взяла баночку, ощутила бархатистую текстуру, вдохнула успокаивающий аромат. «Алиса, это прекрасная идея. Ты права. Пробуй. Дай мне знать о результатах.» Ее сияющая улыбка, ее преданность делу – еще один маленький лучик в моем личном сумраке.

День тянулся, наполненный делом, разговорами, знакомыми запахами и видами Домена. Казалось, тишина шато осталась где-то далеко. Здесь был мир. Работа. Будущее. Но под этой видимостью нормальности все равно клокотала тревога. Каждый раз, когда я ловила себя на мысли о Лео, сердце сжималось в ледяные тиски. Добрался ли? Что ждет его в Венеции? Что скажет король?

Уже под вечер, когда тени стали длинными, а солнце клонилось к горизонту, окрашивая поля в золото, мы тронулись обратно в Шато де Виллар. В карете снова воцарилось тяжелое молчание. Мирный день в Домене лишь подчеркнул всю чудовищность разлуки и неопределенности.

И тогда – цокот быстрых копыт сзади. Я вздрогнула, сердце бешено застучало. Мари настороженно выглянула в окошко кареты.

«Курьер, ваше сиятельство.»

Не Лео. Не его герб. Королевский гонец. Он поравнялся с каретой, ловко передал через открытое окно Мари плотный конверт с тяжелой сургучной печатью. Знакомой печатью. Лилиями. Короля. Без слов гонец отсалютовал и умчался прочь, оставив за собой шлейф пыли и ледяной ужас в моей душе.

Руки дрожали, когда я разламывала сургуч. Бумага была дорогой, с водяными знаками. Почерк – каллиграфически четкий, безличный. Голос Мари, читавшей вслух, казалось, доносился издалека, сквозь толщу воды:

«Мадам графиня де Виллар,

Его Величество Король Людовик XV, движимый заботой о благополучии своих верных подданных в столь неспокойное время, а также глубоким сочувствием к вашему нынешнему положению, когда ваш супруг, граф де Виллар, вынужден исполнять королевскую волю в далекой Венеции…

…считает своим долгом предложить вам королевское покровительство и защиту в стенах Версаля.

Его Величество полагает, что пребывание вблизи двора, в атмосфере утонченности и безопасности, будет наилучшим для вас утешением в период отсутствия графа.

Вы соизволите прибыть в Версаль в течение трех дней, дабы занять приготовленные для вас апартаменты и принять знаки высочайшей милости и заботы Его Величества.

Мы не сомневаемся в вашей признательности и готовности принять эту королевскую милость.»

Подпись какого-то королевского секретаря. Не его рука. Но его воля. Его месть.

Текст вился перед глазами ядовитыми змеями. «Покровительство». «Защита». «Утешение». Каждое слово – ложь. Каждое слово – ширма. За ними скрывалась жестокая реальность: плен. Пока Лео далеко, король забирал меня. Забирал в самое сердце змеиного гнезда – Версаль. Под свой неусыпный контроль. Чтобы я была у него на виду. Чтобы я была заложницей. Чтобы Лео знал: одно его неверное движение – и со мной случится «несчастный случай» или я навсегда исчезну в каком-нибудь монастыре подальше от глаз.

Это был не приглашение. Это был приказ. Одетый в шелк лицемерия и королевской «милости», но от этого не менее страшный. Петля, затягивающаяся на горле.

Я скомкала письмо, ощущая, как бумага жжет пальцы. Три дня. Всего три дня. Потом – клетка. Золоченая, роскошная, но клетка. В окружении врагов, гиен во главе с де Лорреном, под прицелом холодных глаз короля-паука.

Тишина в карете стала звенящей. Мари смотрела на меня, ее лицо было мертвенно-бледным. Она понимала. Понимала все.

«Елена…» – ее голос был шепотом.

Я подняла голову. Глядя в окно на уходящий золотой день, на мирные поля Домена, которые вдруг стали казаться бесконечно далекими и недоступными. В глазах не было слез. Был только холод. Холод и ярость. Ярость загнанного зверя, понявшего, что ловушка захлопнулась.

«Версаль,» – произнесла я четко, ледяным тоном, глядя на золоченую петлю в своем кулаке. – «Король зовет в гости, Мари. Надо собираться.»

Покой Домена остался позади. Впереди был только Версаль. И звенящая тишина, наполненная теперь новым, смертоносным смыслом. Тишина перед боем. Тишина перед тем, как войти в самое логово льва.

Карета въехала во двор Шато де Виллар, и тяжесть, казалось, въехала вместе с ней, осев у меня на плечах камнем. Версальский приказ жег в кармане, как раскаленный уголь, впиваясь в бедро сквозь тонкую ткань платья, словно клеймо. Солнце клонилось к закату, окрашивая стены в кроваво-багряные тона – зловещий закат для зловещего дня.

Я прошла в кабинет, вспоминая портрет Лео. Улыбка на бумажном лице теперь казалась не успокоением, а упреком. На его любимом кресле у окна лежала забытая книга, раскрытая на середине – немой укор моему бессилию. Я не смогла его защитить. Не смогла остаться рядом. Мысль о корабле, бороздящем неведомые моря, о бурях, пиратах, о коварстве венецианских дожей… Сердце сжалось так, что перехватило дыхание, и пустота под ребрами заныла, как от свежей раны. Мари, словно читая мои мысли, молча поставила на стол графин воды и вышла, оставив наедине с гнетущей тишиной и невыносимой неизвестностью.

Что делать? Вопрос висел в воздухе густым маревом. Версаль. Ловушка, замаскированная под милость. Но приглашение – это приказ. Ослушаться – мгновенная казнь или монастырь на краю земли. А значит – собираться. И собираться умно.

Я упала в кресло, стиснув виски пальцами. Мысли метались, пытаясь найти опору в этом хаосе.

Свита. Кого брать? Кого оставить?

Мари. Обязательно. Мои глаза, уши, верный меч в юбке. Ее талант подмечать мельчайшие детали, считывать настроения – бесценен в змеином гнезде Версаля. Мой маленький, смертоносный шпион.

Колетт. Да. Юная художница. Ее присутствие – прикрытие, повод для уединения. «Уроки рисования» – отличный предлог отгородиться от назойливых визитеров. За мольбертом, под прикрытием ее сосредоточенного вида и шуршания угля, можно будет обмениваться шепотом новостями, которых не доверишь даже стенам. И ее тихий талант, ее преображение – глоток чистого воздуха посреди ядовитых испарений двора. Ее картины напомнят о доме, о настоящем.

Жизель? Верная, преданная… но ее практичный ум, ее знание хозяйства здесь, в шато, жизненно необходимы. Она – стержень, пока меня не будет. Охрана покоя, порядка. Без нее все рухнет. Оставить.

Бернар? Сердце рвалось взять верного управляющего, его спокойную силу. Но нет. Домен, школа, приют – это наше будущее, наша настоящая жизнь. Ему нельзя покидать пост. Он – капитан на этом корабле в мое отсутствие.

Решение созревало, обретая черты. Мари и Колетт. Минимум людей, максимум пользы и преданности. Остальные – защита шато и Домена.

Тут тихий стук в дверь. Жизель с письмом. Суховатая бумага, знакомый изящный почерк. Маркиза де Эгриньи. Тетка Лео. Моя единственная союзница при дворе, чья голова тоже на плахе из-за нас.

Запах сургуча – терпкий, с нотами воска и чего-то чуждого, версальского – ударил в нос. Руки дрожали, разрывая сургуч. Каждое слово впитывалось с жадностью, с болью, с крохой облегчения: