По крайней мере, сегодня им хотелось в это верить.

Первые три дня после возвращения из цитадели Верея почти не вставала с постели. Не потому, что была ранена — физические повреждения оказались незначительными: несколько глубоких ссадин на ладонях, ожог от перегретого кристалла посоха на левом предплечье, синяки, которые уже начинали желтеть. Другое было ранено. То, что не зашьёшь и не перевяжешь.

Она лежала в гостевой комнате особняка Бродских, уставившись в потолок, и слушала, как за окном медленно умирает зима. Капель с карнизов — по утрам ещё звонкая, к полудню превращающаяся в тягучее, нудное нытье. Ветер, завывающий в печных трубах. Тихие шаги прислуги в коридоре — они старались не шуметь, но стены старого дома помнили всё.

Дмитрий заходил дважды. В первый раз — чтобы убедиться, что она жива. Во второй — чтобы молча поставить на тумбочку у кровати тарелку с бульоном и уйти, не сказав ни слова. Он понимал. Он сам прошёл через это полгода назад, когда хоронил Лилибет. Разница лишь в том, что Лилибет умерла своей смертью, в окружении родных, под шёпот молитв. А Верея… Верея сама вогнала ключ в основание кристалла, и её мать исчезла, рассыпавшись в синем свете.

«Я убила свою мать», — повторяла она про себя, как заклинание. — «Даже если она просила. Даже если это было милосердие. Я убила».

На четвёртое утро Верея открыла глаза и поняла, что смотреть в потолок больше не может. Она села на кровати, свесила ноги — голова закружилась, в ушах зашумело. Она посидела так минуту, другую, потом встала. Медленно, цепляясь за спинку кровати, за косяк двери, за стену, прошла в ванную комнату. Умылась ледяной водой из кувшина. Посмотрела в зеркало — на неё глянуло бледное, осунувшееся лицо с тёмными кругами под глазами и потрескавшимися губами. Чужая женщина. Усталая. Старая.

Она оделась — впервые за четыре дня не дрожащими руками, а медленно, методично, как надевают броню перед боем. Тёмное шерстяное платье, простое, без украшений. Волосы собрала в тугую косу — ту самую, которую носила в юности, когда училась в архивах до рассвета. Тогда ей казалось, что усталость — это норма. Теперь она знала: усталость — это когда внутри пустота. А пустота не проходит, к ней просто привыкаешь.

Она вышла в коридор. Особняк Бродских жил своей привычной жизнью — где-то внизу звенела посудой прислуга, пахло свежезаваренным кофе и выпечкой. Нормальная жизнь. Та, в которой не было места вчерашнему кошмару. Верея спустилась на первый этаж, прошла мимо столовой, где Дмитрий, склонившись над картами, о чём-то спорил с капитаном стражи (новым, молоденьким, с испуганными глазами — Игоря больше не было, и пустота от его отсутствия была почти такой же осязаемой, как от отсутствия Матери). Она не стала заходить. Не сейчас.

Она вышла в зимний сад.

Стеклянная стена, за которой клубился серый, влажный туман. Тропические растения, привезённые из южных колоний, — фикусы с блестящими листьями, пальмы, чахнущие в непривычном холоде. Воздух был влажным, тёплым, пахло землёй и чем-то зелёным, живым. Верея села на скамью у фонтана — фонтан не работал, вода замёрзла ещё в декабре, и теперь в чаше лежал грязный, подтаявший лёд.

Она сидела, глядя на этот лёд, и думала. О матери. О том, почему та решилась на чудовищный ритуал. О шести умерших детях, о которых Верея никогда не слышала. О том, как они жили, как умирали, как мать хоронила их одного за другим, а потом… а потом родилась она, Верея, и мать спрятала её. Сделала серой, незаметной — такой, чтобы «Дремлющий» прошёл мимо. И это сработало. Но цена… цена была слишком высокой.

— Я знала, что найду тебя здесь.

Голос Лидии прозвучал тихо, почти шёпотом, но в тепличной тишине зимнего сада он прозвучал как выстрел.

Верея обернулась. Лидия стояла в дверях, опираясь на руку горничной. Её живот — огромный, туго натянутый — почти не позволял ей двигаться быстро, но она всё равно шла, медленно, осторожно, но уверенно. На ней было простое синее платье из мягкой шерсти, волосы распущены — непривычно, по-домашнему. Лицо бледное, под глазами тени, но взгляд… взгляд был живым. Острым. Тем самым, который Верея помнила по их первой встрече — много лет назад, в столице, на балу, где они обе чувствовали себя чужими среди блеска и лжи.

— Тебе нельзя вставать, — сказала Верея, но в её голосе не было упрёка. Только усталое понимание.

— Мне нельзя лежать, — ответила Лидия, отпуская руку горничной. — Иди, Агата. Я сама.

Горничная замешкалась — она явно не была уверена, что беременную женщину можно оставлять одну в холодной оранжерее, — но Лидия посмотрела на неё так, что та поклонилась и вышла.

Лидия подошла к скамье, осторожно опустилась рядом. Положила руки на колени — пальцы её дрожали, но не от холода. Она молчала. Смотрела на лёд в фонтане, как и Верея.

— Ты не спала, — сказала она наконец. — Все эти дни. Я знаю. Я чувствую. У меня теперь есть… чутьё на такие вещи. Ребёнок, наверное.

— Я спала, — соврала Верея. — Иногда.

— Ты плакала.

Это был не вопрос. Верея промолчала, и Лидия взяла её за руку — холодную, костлявую, с ободранными костяшками. Пальцы Лидии были тёплыми, живыми, и это тепло — такое простое, человеческое — вдруг пробило ту стену, которую Верея выстроила за эти четыре дня.

— Я убила её, — выдохнула Верея, и голос её сорвался, превратившись в хрип. — Она просила. Она сказала: «Не дай мне стать чудовищем». И я вставила ключ. Я сама. Своими руками.

— Ты остановила ритуал, — тихо сказала Лидия. — Ты не дала тьме поглотить её полностью. Это не убийство. Это… милосердие.

— Милосердие? — Верея рассмеялась — сухо, горько, почти истерично. — Я смотрела, как она исчезает. Как её лицо тает в синем свете. А потом я подняла с пола коробочку с волосами. Её детей. Моих братьев и сестёр, которых я никогда не знала. И у меня не было слёз, Лида. Понимаешь? Совсем. Я стояла над обломками всего, что она строила, и не могла плакать.

— А сейчас можешь? — спросила Лидия.

Верея посмотрела на неё. В глазах Лидии — огромных, тёмных, с золотистыми искорками у зрачков — не было жалости. Было понимание. Та самая глубокая, выстраданная связь, которая возникала только между людьми, пережившими одинаковую боль.

— Не знаю, — честно ответила Верея. — Я не чувствую ничего, кроме пустоты. И вопроса: зачем? Зачем она пошла на это? Ради чего?

— Ты хочешь узнать правду, — сказала Лидия.

— Я хочу понять. — Верея сжала её пальцы в ответ. — Моя мать потеряла шестерых детей. Я не знала об этом. Никто не знал. Она скрывала, прятала, делала вид, что я — единственная. А потом… потом она решила, что может спасти меня, принеся в жертву чужого ребёнка. Вашего ребёнка. — Она замолчала, сглотнула. — Как ты можешь сидеть рядом со мной после этого?

Лидия посмотрела на неё долгим, тяжёлым взглядом. Потом медленно, с трудом повернулась, взяла лицо Вереи в свои ладони — тёплые, пахнущие молоком и лавандой — и сказала:

— Потому что ты — не она. Потому что ты пришла к нам. Потому что ты рисковала собой, своей жизнью, своей магией — всем, что у тебя было — чтобы спасти моего ребёнка. Ты могла предать нас. Ты могла уйти в тень и делать то, что велела мать. Но ты не сделала. Ты выбрала правду. Выбрала нас.

— Я выбрала не мать, — глухо сказала Верея. — Но это не делает меня хорошей.

— Это делает тебя человеком, — ответила Лидия. — А мы, люди, имеем право ошибаться. Имеем право сомневаться. Имеем право плакать, когда больно, и смеяться, когда хорошо. — Она убрала руки, положила их на живот. — Я не прощаю твою мать. То, что она хотела сделать с моим ребёнком, — непростительно. Но я понимаю её. Я сама скоро стану матерью. И я знаю, на что способна женщина, которая боится потерять своё дитя. Это страшная сила, Верея. Страшнее любой магии.

— Ты бы пошла на такое? — спросила Верея.

Лидия долго молчала. В зимнем саду было тихо — только капало с крыши, да где-то далеко, в городе, кричал петух.