Я глубоко вздохнул, пытаясь унять дрожь в руках, и вернулся в столовую. Катарина все так же сидела, сгорбившись. Я сел рядом.

«Они ушли, – сказал я тихо. – Надолго. Оттавио… получил по заслугам. И получит еще. Луи с ним.» Я видел, как она напряглась при упоминании имени Оттавио. Нужно было отвлечь. Заговорить о чем-то светлом, далеком от этого кошмара.

Я начал рассказывать. Об огнях больших городов, которые горят без свечей. О железных птицах, летающих выше облаков. О коробочках, в которых можно говорить с человеком за тысячу миль и даже видеть его лицо. О том, как однажды люди шагнут на Луну. Я говорил о будущем, как о сказке. О мире, где есть чудеса, не связанные с болью и унижением.

Катарина слушала, сначала настороженно, потом все внимательнее. Ее плечи понемногу расслабились, взгляд оторвался от тарелки, устремившись в какую-то далекую точку. Иногда она тихо спрашивала: «Правда?», и я кивал: «Правда». В ее глазах, наконец, появился не страх, а изумление. Чистое, детское изумление перед невероятным. Я рассказывал, и сам ловил себя на том, что мои слова, мои «сказки», успокаивают не только ее, но и меня. Они напоминали мне, ради чего все это: ради лучшего будущего. Ради того, чтобы такие, как Катарина, могли жить в мире, где есть место чуду, а не только боли.

Вечер закончился тихо. Катарина, уже более спокойная, пожелала мне спокойной ночи и ушла в свою комнату – в свое убежище среди книг. Я остался в гостиной, в кресле у потухающего камина. Пламя трещало, отбрасывая танцующие тени.

Мысли кружились. Брагадин. Личная резиденция. Шанс! Но и риск огромный. Луи. Где он сейчас? Что он показывает Оттавио? Выдержит ли юнец? А если сломается окончательно? И Луи… Как он изменился. Или просто показал свое истинное лицо? Воин. Защитник. Человек чести, скрывавшийся под маской ветреника. Оттавио будет меняться только под страхом и давлением. Он не хочет. Луи же захотел меняться сам. Или он всегда был таким?

Я смотрел на тлеющие угли. Мир был бесконечно сложен. Полон зла, подлости, боли. Но и полон неожиданностей, силы духа, способности людей меняться и защищать других. И, возможно, именно эта сложность, эта вечная борьба света и тьмы, делала его таким… чертовски интересным. Я погасил последнюю свечу. Завтра будет новый день. День подготовки к визиту в змеиное гнездо. А пока… пока я верил в Луи. И ждал его возвращения.

Утро в палаццо началось с тишины, нарушаемой лишь звоном ложек о фарфор. Я завтракал с Катариной. Она была бледна, но спокойна, ее глаза снова были прикованы к книге, лежавшей рядом на столе – щиту от вчерашних бурь. Мы почти не разговаривали, но тишина была не тягостной, а скорее... залечивающей. Я рассказывал ей о невероятных библиотеках будущего, где книги летают по воздуху на экраны, а она слушала, изредка задавая тихие вопросы. Мир за окном казался мирным, серым, обыденным.

И эту обыденность взорвал грохот распахнувшейся двери в вестибюле. Громкий, нечленораздельный стон. Шарканье ног. И голос Луи, хриплый, но властный: «Двигай, щенок. Не задерживайся.»

Катарина вздрогнула, уронив ложку. Я встал, инстинктивно прикрывая ее собой. В дверном проеме столовой ввалилась... фигура. Сгорбленная, дрожащая. Оттавио.

Он был неузнаваем. Дорогой камзол превратился в лохмотья, пропитанные грязью, чем-то темным и липким – кровью? Его? Чужой? Лицо было в синяках и ссадинах, один глаз заплыл. Из разбитой губы сочилась струйка крови, смешиваясь со слезами и грязью. Он пах потом, дешевым вином, рвотой и... страхом. Глубинным, животным страхом. Но самое шокирующее было в его глазах. Пустота. Абсолютная, оглушающая пустота, сменившаяся диким, почти безумным просветлением.

Он не пошел, а рухнул на колени прямо на пороге столовой. Его взгляд, полный невыразимой муки, упал на Катарину.

«Прости... – выдохнул он, его голос был хриплым, разбитым, но невероятно искренним. – Прости меня... ради всего святого... прости...»

Он не отрывал от нее взгляда, полного такой немой мольбы и стыда, что у меня сжалось сердце. Катарина замерла, ее глаза широко раскрылись, но не от страха перед ним теперь, а от ужаса перед зрелищем, перед этой внезапной, кровавой исповедью.

«Я... я не знал... – Оттавио захлебнулся слезами, его тело сотрясали судороги рыданий. – Я был слеп... глуп... животное...» Он протянул к ней дрожащую, грязную руку, но не посмел приблизиться. «Прости... пожалуйста...»

Затем он повернулся ко мне. Его взгляд был уже не надменным, а умоляющим, как у побитой собаки, ищущей защиты у того, кого она облаяла.

«Граф... простите... Я... я не понимал... Помогите... Помогите мне стать... не этим...» Он ударил себя кулаком в грудь, содрогаясь от нового приступа рыданий.

И наконец, его заплаканные, полные отчаяния глаза нашли Луи, стоявшего в дверях. Луи выглядел не лучше – в грязи, с кровью на разорванном рукаве рубашки, с синяком под скулой. Но на его лице не было усталости. Было... удовлетворение. Глубокое, почти жестокое. Как у скульптора, отсекшего лишнее и увидевшего в глыбе мрамора черты будущего шедевра. И довольная улыбка. Та самая, как у кота.

«Прости... Луи... – прохрипел Оттавио, опуская голову почти до пола перед ним. – Ты был прав... во всем... Я... я тварь... Помоги... Научи...»

Луи насладился этой картиной еще мгновение – сломленный, плачущий на коленях аристократ. Потом шагнул вперед, небрежно схватил Оттавио за воротник и поднял на ноги. Юноша пошатнулся, едва держась.

«Слова – дешевы, щенок, – процедил Луи, глядя ему прямо в опухшие глаза. – Особенно пьяные слова. Прощение заслуживается делами. Поступками. Понимаешь?»

Оттавио кивнул, как марионетка, из глаз его текли ручьи. «Понимаю... Буду... стараться...»

«Отлично. Сейчас ты идешь в свою комнату. Умоешься. Переоденешься. Выспишься. А потом... потом начнем с азов. С самого простого: как не быть сволочью. – Луи толкнул его в сторону коридора. – Марко! Помогите нашему... гостю... добраться до постели.»

Марко, появившийся словно из тени, молча взял под локоть шатающегося Оттавио и повел его прочь. В столовой повисла тягостная тишина. Катарина все смотрела на то место, где только что стоял Оттавио, как завороженная. На ее лице был не страх, а глубокое потрясение.

«Лео... – прошептала она наконец. – Что... что с ним случилось? Что они... делали?»

Я глубоко вздохнул, подбирая слова. «Перевоспитание, Катарина. Иногда... оно бывает очень болезненным. Луи показал ему... то, что он сам создавал своим безразличием, своей жестокостью. Самые темные уголки этого мира. Тот самый ад, из которого тебя вытащили.»

Она вздрогнула, обхватив себя руками. «И... он понял? По-настоящему?»

«Посмотрим, – сказал я честно. – Но то, что мы видели... это был не притвор. Это был слом. А из слома... иногда рождается что-то новое. Лучшее. Надеюсь.» Я положил руку на ее плечо. «Ты в безопасности. Он... он больше не твой враг. Попробуй поверить.»

Она кивнула, но глаза ее были полны неразрешенных вопросов. Она допила свой шоколад, поднялась.

«Я... я пойду. Почитаю.» Она взяла свою книгу – щит, якорь, убежище – и быстро вышла.

Вскоре вернулся Луи. Он успел переодеться в чистую рубашку и камзол, умыться, но от него все еще пахло дешевым вином, порохом и... чем-то тяжелым, городским дном. Он плюхнулся на стул напротив меня, с довольным вздохом налил себе полную чашку кофе и добавил туда изрядную порцию коньяку из фляжки, всегда при нем.

«Ну что, граф, – хрипло произнес он, его глаза блестели лихорадочным огнем усталости и возбуждения, – как вам наш кавалер? Произвел впечатление?»

«Неизгладимое, – признал я. – Что ты с ним делал, Луи? Где вы были?»

Он отхлебнул кофе с коньяком, зажмурился от удовольствия, а потом начал. Его рассказ был грубым, лаконичным, как удары кулаком.

«Показал ему жизнь, Лео. Ту самую, которую он топтал каблуками своих шелковых туфель. Начали с «Золотого осла» – притон у старых доков. Там... – он махнул рукой, – грязь, вонь, пьяные морды. Поставил его в угол. Пусть смотрит. Потом началась драка. Из-за девчонки, лет тринадцати, не больше. Ее тащили в боковую, она орала как резаная. Наш Оттавио... – Луи усмехнулся, – сначала сжался. Потом вдруг как заорет: «Оставьте ее!» Ну, ему, естественно, тут же съездили по роже. Я встрял. Пришлось пару рож проучить. Вытащили девчонку. Она вся в синяках, трясется. Оттавио на нее смотрит... а у нее глаза – как у затравленного зверька.»