На секунду зал застыл в столбняке. Потом поднялся вопль – нечеловеческий, многотонный, составленный из булькающих вскриков, шипения, щелчков и чистого человеческого ужаса немногих слуг. Мрамор под ногами Лидии покрылся паутиной трещин, расходящихся от ее каблуков. Лилит закачалась, чешуя на лице и шее вспыхнула ядовито-багровым цветом, а из ее жаберных щелей брызнула розовая пена. - Позор! Позор! Конец света! – захлебываясь, лепетала она, хватаясь за грудь. Лилибет роняла карандаш, судорожно листая записную книжку, на страницах которой буквы сами собой превращались в кляксы.

Из толпы выплыл Ричард Безупречный. Его лицо было маской вежливого сожаления, но глаза холодно блестели желтым, хищным светом. Он легко поддержал шатающуюся Лилит. - Ох, Лилит, а я ведь говорил... – его голос, тихий, но пронзающий тишину, как шило, звучал как приговор. - Она и правда... дьявольский сюрприз.

И тут Лидия увидела Дмитрия. Он стоял в дверях арки, отброшенный толпой. Его лицо было не разгневанным – оно было пустым, как маска саркофага. Мертвенно-бледным под зеленоватым отливом кожи. В этих глазах, обычно косых и рассеянных, не было ни гнева, ни обиды – лишь бездонное разочарование и... леденящий, абсолютный стыд. В его руке сжималась трость, и перламутровый набалдашник пылал ослепительно-белым светом, пытаясь противостоять тьме, исходящей от нее. Этот взгляд добил ее больнее любого крика.

Дмитрий не подошел – он пробился вперед, расшвыривая застывших гостей как кегли. Он не схватил ее за руку – его пальцы с перепонками впились ей в предплечье стальным обручем, и там, где они коснулись кожи, выступили синие узоры инея. Он вырвал пустой бокал с такой силой, что осколки хрусталя дождем рассыпались по мрамору. Рыбий запах от него смешался с запахом озона и крови, создавая невыносимую вонь.

Лидия вскрикнула – не от боли, а от ярости и унижения. Она попыталась вырваться, замахнулась свободной рукой, но он уже тащил ее к выходу, не глядя назад. Ее ноги не шли – их волокли по осколкам и слизи. Ее изумрудное платье цеплялось за выступы мебели, рвалось о чешую отпрыгнувших аристократок, шлейф волочился по полу, собирая кровь, икру и осколки.

За ними остался хаос: застывшие с позорными кусками еды во рту, агонизирующая живность на полу, опрокинутые бокалы, истеричный булькающий шепот и мертвенно-блестящие глаза, провожавшие позор дома Бродских. Последнее, что увидела Лидия, прежде чем тяжелая дубовая дверь особняка захлопнулась за ней, отрезая свет, тепло и мерзкий булькающий шум бала, – это окаменевшую спину мужа и слащаво-торжествующую улыбку Ричарда Безупречного, чьи глаза на миг вспыхнули чистой желтизной. Щелчок массивного замка прозвучал, как захлопнувшаяся крышка гроба.

Холод ночного воздуха ударил в лицо, как пощечина. Она едва успела вдохнуть – резкий, пронзительный запах мокрых камней, конского навоза и речной гнили – как Дмитрий рванул ее вперед, не ослабляя ледяной, стальной хватки на ее предплечье. Боль пронзила руку, обещая глубокие синяки. Ее ноги в тонких шелковых туфлях скользили по мокрой брусчатке, спотыкаясь о неровности, выворачивая лодыжки. Изумрудное платье, порванное о чешую в дверях, тяжело волочилось по грязи, впитывая воду, нечистоты и липкую смесь с бала – кровь, икру, соус. Шлейф превратился в жалкую, промокшую тряпку, цепляющуюся за каждую выбоину.

Он молчал. Только его дыхание – тяжелое, хриплое, с булькающим подтекстом – вырывалось клубами пара в холодный воздух. Молчание было страшнее крика. Оно говорило о бесповоротном презрении, о навсегда разбитых надеждах, о финале. Она пыталась вырваться, спотыкаясь, пальцы свободной руки царапали его рукав, но ткань сюртука была прочной и холодной, как кольчуга. Его пальцы с перепонками впивались глубже, будто корни ядовитого растения.

- Дмитрий... отпусти... – прохрипела она, голос сорванный, чуждый, хриплый от крика и шампанского. Он не ответил. Не оглянулся. Просто тащил ее, как мешок с сором, к ждавшей в темноте карете, его силуэт в свете фонаря казался нечеловечески высоким и чужим.

Фонарь у подъезда бросил желтый, дрожащий свет на их фигуры. Лидия увидела свое отражение в луже – бледное, искаженное безумием лицо с пустыми глазами, растрепанные волосы, выбившиеся из прически и слипшиеся от грязи, платье – великолепный изумрудный бунт – теперь грязное, рваное, жалкое, покрытое мерзкими пятнами, как шкура прокаженной. Комок подступил к горлу. Не слезы – судорожный спазм стыда и унижения, смешанный с приступом тошноты от вони и собственного падения. Она была разбитой куклой, выброшенной из роскошной витрины прямо в помойку. И в глубине лужи, под масляной пленкой, ее отражение на миг исказилось – глаза стали полностью черными, а тень за спиной – огромной и когтистой.

Кучер, человек из «Нового света», с круглым, смертельно испуганным лицом, поспешно распахнул дверцу кареты. Дмитрий не помог – он одним резким, грубым рывком втолкнул Лидию внутрь. Она упала на холодную кожаную скамью, ударившись плечом о стенку, головой о деревянную обшивку. Прежде чем она успела подняться или что-то сказать, дверца захлопнулась с глухим, окончательным стуком. Темнота абсолютная и запах старой кожи, табака и... его невыносимого рыбьего духа, который теперь казался удушающим ядом, сомкнулись вокруг нее. Платье смерзлось с кожей от холода и грязи. Снаружи донесся резкий, беспощадный окрик Дмитрия кучеру, скрип рессор – и карета рванула с места, бросив ее как тряпку на сиденье, увозя от света, от позора, от всего, что еще час назад было ее жизнью, в непроглядную, ледяную тьму. Тишина внутри кареты была оглушительной, громче любого крика, наполненной лишь стуком ее собственного сердца, отбивающего отсчет до неведомого, но неминуемого возмездия. Где-то в глубине, черный сгусток ликовал.

Холодный утренний свет едва пробивался сквозь тяжелые портьеры гостиной Штокманов, оставляя комнату в серых, унылых тонах. Алексей Александрович, с лицом, изможденным бессонной ночью, наполненной кошмарами о падающих масках и дочерних криках, брел в сторону столовой. Каждая мысль о Лидии, о ее "темном сгустке", о позоре, о завтрашнем дне обжигала изнутри, сменяясь ледяным оцепенением. Он мечтал лишь о глотке обжигающего кофе, способного прогнать этот морок.

Внезапно его путь преградил запыхавшийся слуга, лицо серое от волнения.

-Алексей Александрович! Срочно!! – голос сорвался на визг – К вам... гостья! Из семьи Коробейников!

Алексей замер, будто корни проросли сквозь паркет. Второй день подряд Коробейники? Ледяная струйка страха пробежала по позвоночнику. Сердце стукнуло о ребра тяжело, как молот. Коробейники. Древняя, окутанная легендами семья-призрак, строители города, хранители (или творцы?) его самых мрачных тайн. Говорили, они – слуги или тени тех, кого зовут «Старшими». Говорили о вечной жизни, о безобразных лицах, скрытых масками, о власти, пронизывающей город как корни ядовитого плюща. Алексей всегда считал маски театром, ширмой для таинственности. Сейчас же эта таинственность обрела леденящие очертания.

-Гостья ждет в гостиной, хозяин, – голос слуги, словно издалека, вырвал его из оцепенения.

В гостиной, погруженной в полумрак, стояла фигура в длинном черном плаще с капюшоном, на лице – выразительная маска енота из темного дерева. Тишина висела густая, нарушаемая лишь потрескиванием догорающих в камине углей и собственным гулким стуком сердца Алексея.

-Алексей Александрович, – голос из-под маски был низким, намеренно ровным. – Добрый день. Хотелось бы прийти с благими вестями, но увы…

Алексей механически закрыл дверь, щелчок замка прозвучал громко, как выстрел.

- Добрый? – он фыркнул, звук вышел хриплым. – Он перестал быть добрым с того момента, как вы переступили порог.

- Я и моя семья приносим извинения. Знаю, вчера к вам приходил один из нас. Вы избежали ловушки. Лидия – нет. Голос девушки стал жестким, как кремень. Короткими, рублеными фразами она выложила суть позора: пьяный скандал на балу, унизительное изгнание, шепот о безумии, расползающийся по городу как ядовитая плесень.