– Значит, так... Ну ладно, – пронеслось в ее голове, как холодный ветер. «Устрою ему» – мысль была не ее, а пришедшей извне, навязчивой и сладкой в своей разрушительности. Пальцы бессознательно сжались в кулаки, ногти впились в ладони, но боли она не чувствовала.

– Принесите то изумрудное платье. С глубоким вырезом. Не эти... – она махнула рукой в сторону пастельных шелка, аккуратно разложенных на кровати как проклятие. – Эти тряпки пусть носят его драгоценные тетушки. Или заворачивают в них свою дохлую рыбу.

– Но мадам... – запинаясь, начала служанка со шкатулкой, голос дрожал. – Эти платья были согласованы... тетушками... и прием обязывает... Нарушение протокола...

– Прием обязывает меня не задохнуться от скуки и их душного протокола! – резко оборвала ее Лидия, вскочив. Ее тень резко и угрожающе упала на стену, на миг приняв очертания чего-то многорукого и злобного.

– ИЗУМРУДНОЕ. СЕЙЧАС. Или вы предпочитаете искать новое место службы в болотной трясине, где вас сожрут голодные кикиморы? – В ее голосе прозвучала нечеловеческая хрипотца.

Ближе к семи: Бал у графа Р. Лидия, в своем дерзком изумруде, сжала муфту, чувствуя, как тошнота и черная, липкая волна гнева подкатывает к горлу. Она шагнула на мраморный пол, скользкий от конденсата и какой-то слизи, и попыталась дышать ртом, избегая вглядываться в рыбьи морды и тела, покрытые переливчатой чешуей под дорогими тканями. Воздух был не просто спертым – он был ядовитым, обволакивающим, как желатиновая масса. Единственная «гладкокожая» в этом аквариуме чудовищ, она чувствовала себя оголенным нервом под током, на который слетелись хищные тени.

Дмитрий, сделав несколько вежливых поклонов в сторону хозяев, чьи жабры трепетали от холодной вежливости, сухо извинился и исчез в глубине дома, оставив ее одну. Холодный взгляд Лидии проводил его в ту самую «дальнюю комнату», где решались судьбы города и, возможно, ее собственная.

Тетушки не подошли, а всплыли к ней (да, именно всплыли – их плавные, скользящие движения не оставляли сомнений). Лилит, ее жабры на шее трепетали от негодования, уже шипела, и запах йодистой гнили от нее усилился:

- Лидия! Ты нарушила протокол! – жабры Лилит на шее судорожно захлопали, издавая влажный хрип. Ее глаза-бусины выпучились от возмущения. - Ой, что скажет свет?! Платье не пастельное! Вырез! Безобразие! Позор на наш дом!

Лидия внутренне взревела. Мысленный бунт прорвался наружу яростным, саркастичным потоком, подпитываемым черной, клокочущей массой в ее груди:

-Свет? Этот сброд полурыб? Надоели! Надоели ваши жабры, ваши чешуйчатые сплетни, ваш душный, вонючий протокол! Знаете, куда вам и вашему протоколу? В помойную яму! А ваш драгоценный племянник? Изменник! Брак? Фарс! Он трахает кого попало, пока вы требуете от меня икры!

В глубине ее сознания что-то темное и ликующее подхватило этот крик, усилив его в сто крат, наполнив ядом и силой, от которой закружилась голова.

Наружу же вышло лишь ледяное спокойствие, неестественное, как маска на трупе. Уголки ее губ едва дрогнули в подобии улыбки, кривой и пугающей:

- Новые служанки, которых вы наняли, тетушка, – голос ее был ровным, как поверхность пруда перед бурей, – оставили ожог от утюга. Прямо на видном месте. Грубо. Невнимательно.

Лилит замерла, жабры раскрылись шире, издавая влажный, хриплый звук.

- Ожог?! На парадном платье?! – ее шепот превратился в булькающий визг, привлекший внимание ближайших гостей. - Безобразие! Немедленно укажи виновную! Мы ее... мы ее в болото на корм пиявкам!

-Виновная? Я! – яростно вопило сознание Лидии, и черный сгусток в груди ликовал, подталкивая к краю. - Виновна в том, что согласилась на этот цирк уродов! Виновна, что не сбежала в первую же ночь! Виновна, что верю в сказки о чести и долге! Накажите меня, ваши чешуйчатые высочества! Посадите в аквариум! Пусть ваш драгоценный племянник оплодотворяет икру сам, как его предки-головастики!

- Успокойтесь, тетушка, – произнесла Лидия вслух, легким жестом поправляя перчатку. Глаза ее, невидимые для рыбьих зрачков, метали черные молнии, а тень за ее спиной на мраморной колонне на миг сгустилась, приняв когтистые очертания.

- Пятнышко под кружевом. Искусная вышивка мастерицы его прекрасно скроет. Ни одна чешуйка не дрогнет от возмущения. Никто и не заметит.

Лилибет достала из складок платья записную книжечку, бормоча:

- Ожог... платье... Мастерица... вышивка... скроет... – ее перепончатые пальцы торопливо царапали страницу, выводя странные, угловатые знаки.

Лилит фыркнула, чешуя на скулах слегка побледнела, приобретая нездоровый сероватый оттенок.

- Хм... Вышивка... Приемлемо. Но служанок все равно проучить! Без ужина! И без воздуха на сутки! – Она повернулась с царственным видом, ее плавники-воротник зашелестели.

- И смотри веди себя безупречно, дорогая. Позора больше не переживу.

Лидия вдруг резко обернулась от колонны, ее искаженное яростью лицо было белее ее изумрудного платья, а в глазах плясали черные искры. Бокал в ее руке дрожал, плеская золотистую жидкость на персидский ковер. Капли шампанского, падая, на миг замерзали в воздухе, превращаясь в крошечные кристаллики льда, прежде чем разбиться. Она не говорила – она закричала, и ее голос, хриплый от шампанского, ненависти и чужой силы, взрезал булькающую болтовню зала, как нож – стеклянное дно аквариума:

- НАДОЕЛИ! – первое слово прогремело, как выстрел, заставив задрожать хрустальные подвески люстр. Гости замерли, рыбьи рты раскрылись в немом изумлении, словно выброшенные на берег. Несколько хрупких ракушечных брошей на корсетах дам треснули с тихим звоном.

- НАДОЕЛИ все вы! – ее голос, сорвавшийся на визг, эхом отразился от мраморных стен, и это эхо звучало многоголосым, неестественным. - Ваши жабры! – она махнула рукой в сторону Лилит, чьи жабры судорожно захлопали, издавая предсмертный хрип.

- Ваша чешуя! – пальцем ткнула в переливчатый корсет ближайшей аристократки, и там, где коснулся ее палец, чешуйки мгновенно покрылись инеем, побелев, как мертвая рыба. - Ваш вонючий протокол! Ваши душные сплетни! Знаете, куда вам со всем этим?! – Она сделала непристойный, резкий жест рукой вниз, и тень от этого жеста на стене взметнулась когтистой лапой.

- В сортир! В помойную яму! В болото, откуда вы выползли!

В зале воцарилась гробовая тишина, нарушаемая лишь хриплым, надрывным дыханием Лидии и тревожным шипением гостей, чья чешуя дрожала от холода, исходящего от нее. Сотни выпученных глаз-бусин уставились на нее, в них читался не только шок, но и первобытный страх перед этим внезапным извержением тьмы. Хозяин приема, граф Р., с багровеющей от гнева жаберной щелью, сделал шаг вперед, но Лидия была неудержима, ведомая черной волной, захлестнувшей разум.

Ее взгляд метнулся к арке, где еще секунду назад стоял Дмитрий с русалкой:

- А этот... ваш драгоценный герцог?! – ее голос сорвался на истеричный визг, эхом многократно усиленным акустикой зала. - Изменник! Лжец! Он меня терпеть не может! Он спит с кем попало – с вашими служанками, с этими... – она махнула в сторону группы молодых русалок, чья чешуя залилась румянцем стыда, а перепонки на руках судорожно сжались, – ...с этими чешуйчатыми шлюхами! А вы от меня требуете икры! Хотите наследника?! Пусть он его сам отложит, как лягушка! В ваше гнилое болото!

Тут ее взгляд упал на стол с закусками. Отвращение, ярость, бессилие – все смешалось в один разрушительный порыв, подогреваемое ледяным огнем в груди. С диким криком, больше похожим на предсмертный вопль затравленного зверя, она взмахнула рукой – и невидимая сила, как удар хлыста, с грохотом смахнула всю роскошь стола на пол! Хрусталь разбился вдребезги, серебряные блюда загремели, живые креветки и мелкие рыбёшки запрыгали в агонии по паркету в смеси вина, соусов и осколков. Воздух наполнился криками умирающей живности и запахом крови.

- Вот ваша еда! Вот ваш праздник! Жрите! – прохрипела она, стоя посреди хаоса, ее изумрудное платье забрызгано темными пятнами крови и икры. Тень за ее спиной колыхнулась, как торжествующее пламя.