Цена... Цена была его плотью и кровью. Или... единственным шансом?

Он не видел, как Ричард слегка наклонил голову, словно прислушиваясь к стуку его сердца, к шелесту мыслей. В отражении огромного венецианского зеркала фигура Ричарда на мгновение дрогнула, стала полупрозрачной, как мираж над болотом.

ГОД СПУСТЯ. КАБИНЕТ ДМИТРИЯ БРОДСКОГО.

Пламя в камине из черного мрамора плясало зловещими языками, отбрасывая гигантские, корчащиеся тени на стены, обитые темно-зеленым штофом. Дмитрий Бродский сидел в глубоком кожаном кресле с грифонами на подлокотниках. Отблески огня выхватывали резкие черты его лица, за год ставшего жестче гранита. Глубже залегли морщины у глаз, темные круги под ними отливали синевой, серебряные нити в черных как смоль волосах – все кричало о выжженной пустоте внутри. В руке он сжимал хрустальный бокал с темно-рубиновым глинтвейном. Аромат корицы, гвоздики и апельсиновой цедры смешивался с едва уловимым запахом тины и пепла. Вода в хрустальном графине на столе едва заметно колыхнулась, будто живая.

Тяжелая дубовая дверь с бронзовой фурнитурой скрипнула почти неслышно. Дмитрий не шелохнулся. Он знал.

Ричард Безупречный материализовался из тени у портьеры. Его темный силуэт на мгновение слился с мраком, прежде чем выступить в ореол каминного света. Тень от него легла на персидский ковер с неестественным угловатым изломом. Бронзовые часы на каминной полке тикнули раз, другой... и замерли.

- Не предложишь выпить старому другу? – Голос Ричарда, похожий на шелест шелка по глади мертвого озера, нарушил тишину. Он бесшумно опустился в кресло-бочонок напротив, не дожидаясь кивка. Движения были плавны, лишены инерции, как у змеи.

Дмитрий молча махнул рукой в сторону графина, не отрывая взгляда от пламени. В языках огня ему мерещился образ ангела, обернувшегося фурией. «Она смотрит на мои жабры... с отвращением. Каждый день. Её ангельская улыбка... маска для гостей.» – горечь, острая как нож, пронзила сознание.

Ричард налил себе вина. Бокал в его безупречно белых, холодных пальцах казался инородным телом. Он сделал вид, что отпивает, лишь коснувшись губами края. Его изумрудные глаза, холодные и пустые, как глубины Марианской впадины, изучали Дмитрия, отражая пламя, но не поглощая его тепла.

- Ты был слеп от любви, – произнес Ричард наконец, растягивая слова. В них звучала не насмешка, а констатация неопровержимого факта, холодная и безжалостная. – Иллюзия счастья. А теперь... цепи этого брака не разорвать. – Он бесшумно поставил бокал на лакированный столик из красного дерева. Вино осталось нетронутым, как и его душа.

Дмитрий вздрогнул, словно от удара током. Пальцы сжали бокал так, что тонкий хрусталь жалобно застонал. Костяшки побелели. Вода в графине резко колыхнулась, забурлила на секунду.

- Я был слеп... – вырвалось у него, слова обжигали горло пеплом и горечью. Он сделал большой глоток глинтвейна, пытаясь заглушить внутренний вой. – Ослеплен иллюзией. Её ангельским ликом... который оказался позолотой на гробу. – Голос сорвался. Она назвала меня чудовищем. В тот день, когда отец объявил ей о свадьбе... – воспоминание ударило, острое и ядовитое.

Ричард медленно наклонился вперед. Огонь камина отбросил на его лицо зловещие тени, подчеркнув хищный изгиб тонких, бескровных губ. Тень на стене за его спиной дернулась, не совпадая с движением, приняв на миг очертания чего-то крылатого и острого.

– Не терзайся так, Дмитрий, – голос звучал как фальшивый бальзам, обернутый в бархат. – Ты герцог. Империя у твоих ног. Мир полон женщин, жаждущих разделить твою постель... – Пауза. Его узкие, вертикальные зрачки неотрывно следили за каждой мышцей на лице Дмитрия.

– Если жена холодна... найди утешение на стороне. Получишь то, чего лишен. – Еще одна пауза, рассчитанная как удар кинжала. – А ведь у тебя была такая... трогательная... безответная любовь.

Последние слова он произнес с ледяной точностью скальпеля, вонзая их прямо в незажившую рану. «Безответная». Звучало как окончательный приговор.

Лицо Дмитрия исказилось. Не болью – чистой, первобытной яростью. Он взметнулся с кресла. Темно-красное вино веером брызнуло на персидский ковер ручной работы, оставляя пятна, неотличимые от запекшейся крови.

– Пришел издеваться, змея?! – Голос его хрипел, как ржавая пила, срываясь на вопль. Кулаки сжались, ногти впились в перепонки ладоней до крови. – Тогда вали! Пока я не швырнул этот бокал в твое безупречное, мерзкое лицо!

Ричард не дрогнул. Ни один мускул не шевельнулся на его каменном лице. Он поднялся с кресла с той же нечеловеческой, ленивой грацией. Его тень поплыла за ним по ковру. Он не выказал ни страха, ни гнева – лишь абсолютное, леденящее безразличие. Маска вежливого сожаления легла на черты, но глаза оставались мертвыми изумрудными льдинами.

– Как пожелаешь, – он слегка склонил голову, пародируя прощальный поклон. – Но помни, Дмитрий...

Он направился к двери. Шаги были абсолютно бесшумны по глубокому ворсу ковра. Тени от камина лизали его спину, будто провожая темного владыку. У самого порога он обернулся. Полумрак исказил его черты, придав им демоническую остроту, а глаза вспыхнули холодным фосфоресцирующим светом. Тень на стене замерла, не повторяя движения, застыв огромным, крылатым силуэтом с когтистыми лапами.

– Если тебе понадобится... устранить помеху – зови. – Голос был тихим, интимным, как шепот совратителя в исповедальне. В нем слышался шелест древних глубин и космический холод пустоты. – Я ни в чем не откажу... старому другу.

Дверь закрылась за ним с тихим, окончательным щелчком замка. В комнату ворвался запах – резкий, чистый, как озон после удара молнии, смешанный с ледяной пустотой вечности. Часы на камине замерли навеки.

Дмитрий остался один. Пламя камина бешено плясало, отбрасывая гигантские, корчащиеся тени на стены, будто духи проклятого рода. Зеленоватый отблеск играл на его искаженном яростью лице. Вода в графине успокоилась, став черным зеркалом. В руке он все еще сжимал бокал. Хрусталь, напряженный до предела, издал короткий, сухой треск. Тонкая паутинка трещины побежала по стенке. Темно-красные капли вина, как запекшаяся кровь, медленно просочились через разлом и потекли по его пальцам, падая на ковер, туда, где уже алело пятно. Он смотрел на стекающую «кровь», на разбитые иллюзии, на дверь, за которой растворилось последнее подобие дружбы. В глазах не осталось ничего, кроме холодного, беспощадного огня гнева, готового спалить весь мир. Бокал в его руке был больше не сосудом – а осколком его прежней жизни.

Город N купался в необычайном солнце. Золотистые лучи заливали булыжные мостовые, высвечивая позолоту куполов собора Св. Пантелеймона и граненый шпиль биржи. Воздух гудел от редкой радости горожан, смешивая запах свежеиспеченного хлеба с резким духом дегтя и воды из городских каналов. Где-то звякнул трамвай, с мостовой потянуло сладковато-терпким запахом конского навоза. Но для обитателей особняка Бродских этот свет был чужим, почти враждебным.

В просторной комнате царил прохладный полумрак. Тяжелые вишневые бархатные шторы были наглухо задернуты. Мраморный бассейн в центре отбрасывал на стены причудливые блики, танцующие в такт легкой ряби воды – казалось, она шевелилась сама по себе. На стене, в луже странно вытянутых бликов, серебрился иней, хотя в комнате не было мороза.

У кромки воды, в резных креслах, сидели две женщины. Сестры. Лилит и Лилибет. Их бледная, почти прозрачная кожа с голубоватыми прожилками вен казалась фарфоровой в приглушенном свете. Обе были в старомодных платьях с высокими воротниками и пышными кринолинами, но у Лилит на груди алел шелковый бант, у Лилибет – синий. Они листали старинные фолианты, их мелодичный смех был тих, как шелест страниц.

Дмитрий Бродский наблюдал за ними, откинувшись в кресле. Его темные глаза, обычно настороженные и холодные, сейчас излучали редкое спокойствие. Тонкие губы тронула легкая улыбка. В такие моменты он чувствовал себя почти счастливым, словно вернулся в детство, где мир был проще, ...У главного выхода рука замерла на ручке. Шорох? Лидия обернулась. Пусто. Лишь сумерки дома провожали ее взглядом. Она резко дернула тяжелую дверь.