Жара обрушилась, как тяжёлое одеяло. Воздух – густой, вязкий, пропитанный пылью, сладковатой липой и гарью далёкой фабричной трубы. Лидия прикрыла глаза, ослеплённая. Когда веки поднялись, мир ударил по нервам: кричаще яркие фасады, громкий смех прохожих («щебет чужих птиц»), солнце, слепящее, как допросная лампа. Вдалеке маячила вывеска «Паровой экипаж Волгинъ» – медные трубы блестели, выпуская клубы белого пара. Она двинулась вперёд, к парку, где цветущие деревья обещали хоть каплю утешения.

Аромат жасмина и сирени висел в воздухе – душистый, тошнотворно-сладкий. Лепестки вишни падали к её ногам, как облетающие надежды. Цветы разворачивали лепестки с вызывающей жизнерадостностью. Лидия рухнула на скамейку. Тело обмякло. Мысли метались: образ Дмитрия с незнакомкой. Шёпоты при дворе: «Бедная герцогиня, её бросили. Вечное заточение...» Ком подкатил к горлу. Что со мной стало?! – вырвалось шёпотом, крик души в пустоту. Яркие цветы у ног казались насмешкой.

– Лидия… – Голос был тихим, но знакомым. Верея. Её лицо искажено тревогой. Она присела, тёплая рука легла на плечо Лидии. – Ты не одна.

– Я так больше не могу… – Голос Лидии предательски дрогнул. Бездна отчаяния в глазах.

– Я рядом, – твердо сказала Верея, её прикосновение – якорь в бушующем море. Верея, всегда бунтовавшая против условностей Старого света, понимала цену свободы. – Пойдём.

Уютный холл Вереи заливал мягкий свет из окон в кружевных занавесках. Пахло лавандой и воском свечи. Яркие, почти дерзкие картины на стенах кричали о внутреннем мире хозяйки. Лидия погрузилась в бархатное кресло. Аромат имбирного чая с мёдом от Вереи едва пробивался сквозь гул в голове. Она не поняла, как дошла. Видимо, по памяти. Да и в разговоре подруга упомянула, что проживает на том же старом адресе.

Травяной чай успокаивал, слезы высохли. Но тревога, холодный ком, не отпускала. Пальцы бесцельно теребили край перчатки.

– Так, по порядку, – голос Вереи стал мягким, но настойчивым. Она поймала взгляд Лидии. – Что случилось? Настоящее.

Девушка сжала кулаки, ногти впились в ладонь сквозь тонкую кожу перчатки. Отчаяние, как прилив, захлестнуло разум, вынося на поверхность безумный план. Надо знать. Любой ценой.

– Когда ты вчера ушла... – начала она, голос хриплый. – Я вспомнила... странные письма к Бродскому. Удалось подглядеть в одно. Вечером – собрание в мужском клубе «Эгида». Я... я собиралась туда. Найти... доказательства. – Слова вырывались с трудом, стыд жёг щёки.

– Ты после встречи со мной – в мужской клуб?! – Верея вскочила, глаза расширились от ужаса. – Лидия, это чистое безумие! Ты совсем отчаялась? Это пик истерии!

Лидия вздрогнула, съёжилась в кресле. – Верея, я…

– Ты зациклилась! – Подруга резко схватила её руку. – Проснись! Герцогиня Бродская в таком месте? Тебя узнают! Нельзя было послать верного слугу? Любого другого!

Лидия опустила голову. Мысль пронзила: Они все знают моё лицо. Жена «Порядочного» герцога. Стыд сдавил горло. – Прости… Не знаю, что мной движет, – голос сорвался в шёпот. Она уткнулась в ладони, чувствуя, как дрожь бежит по спине.

– Нужен план. И помощь. Милый! – позвала Верея громче, решительнее.

В дверях возник высокий, худощавый мужчина. Григорий. В практичной жилетке поверх рубашки, с карманными часами на цепочке. Круглые очки. Взгляд за стёклами – проницательный, настороженный, как у учёного, столкнувшегося с опасным экспериментом. Он поправил очки.

– Верея, надеюсь, это действительно серьёзно? – ровный голос с лёгкой, но ледяной иронией. Взгляд скользнул по сжавшейся в кресле Лидии, будто ставя диагноз: "Крайняя степень истерического отчаяния. Прогноз сомнительный.

– Очень серьезно, Гриша, – Верея шагнула к нему, голос низкий, напряженный, но в нем звучала сталь. – Нам нужна твоя книга. «Невидимое Око». Один раз. Только посмотреть.

– Магия запрещена Уложением Старого Света, Вера, – Григорий скрестил руки на груди. Брови сдвинулись, образуя глубокую складку. Его поза была непроницаемой, но в уголке глаза дрогнула едва заметная тень – не страха за себя, а тревоги за жену, чья натура бунтаря могла втянуть их всех в бездну. – Это не просто риск. Это петля на шею. Для всех троих. Инквизиция не дремлет.

– Но, миииилый… – Верея сделала еще шаг, сократив дистанцию до минимума. Глаза, широко открытые, умоляли, но в них горел и вызов. – Только «Око»! Одно заклинание! Помоги ей! Ты же видишь, в каком она состоянии? Это же Лидия!

Лидия поставила чашку с грохотом, едва не расплескав остатки чая. Сердце колотилось так, что боль отдавала в виски. Страх сдавил горло ледяным обручем, перекрывая воздух.

– Магия? – прошептала она, и голос сорвался. – Но она же… запрещена… Это же…

– Почти запрещена, – поправил Григорий, его голос внезапно стал сухим, деловитым, как на лекции. Он снял очки, протер линзы платком, выигрывая время, взвешивая. – С точки зрения экономической целесообразности, магические артефакты и энергии представляют значительный интерес. Они способны заменить сотни рабочих на фабриках, удешевить производство. Но Старый Свет… – Он многозначительно замолчал, водворяя очки на переносицу и глядя поверх голов женщин, будто в пустоту висели незримые цепи условностей.

– …ненавидит все, что угрожает его устоям и власти, – закончила Верея, не отрывая от него взгляда. Глаза ее горели решимостью. – А что ненавидит Старый Свет, то и объявляется вне закона. Нам нужно только это. Один взгляд. Пожалуйста.

Григорий замер. Его взгляд скользнул от решительной, почти неистовой Вереи к Лидии – бледной, дрожащей, с глазами, полными безумной надежды и ужаса. В его собственном взгляде мелькнул сложный расчет: любовь к жене, ее упрямство, которое он не мог сломить; острый, профессиональный интерес к практическому применению запретного фолианта; и глубокая, застарелая антипатия к ханжеству и деспотизму Старого Света, который душил все живое. Он вздохнул, звук вышел резким, почти сердитым.

– Только аккуратно. И тихо. – Его голос стал жестким, командным. – Одно неверное движение, одно лишнее слово – и последствия будут необратимы. Понятно?

Не дожидаясь ответа, он повернулся к массивному бюро из темного дерева. Ловким движением он нажал на незаметную пружинку в нижнем ящике. Раздался тихий щелчок, и из потаенного отделения он извлек книгу. Она была не просто старой – она была древней. Переплет из потрескавшейся черной кожи, похожей на кожу рептилии, испещренной стершимися от времени шрамами. От нее пахло не только пылью веков, но и чем-то металлически-кислым, как старая кровь, и холодом глухих склепов. Застежки из тусклого, почерневшего серебра были выполнены в виде двух сплетенных змей, чьи головы с рубиновыми глазами смыкались на середине корешка. Григорий щелкнул застежками – звук был похож на сухой костяной треск. При открытии страниц в воздухе резко запахло озоном, как перед ударом молнии, но под ним чувствовался и другой, гнилостно-сладковатый шлейф. Температура в комнате ощутимо упала.

– Смотри только на то, что ищешь, Лидия, – предупредил Григорий, его голос звучал приглушенно в внезапно сгустившейся тишине. Страницы были испещрены символами, которые не просто были нарисованы – они казались выжженными в пергаменте и слегка шевелились, как угли под пеплом. – «Око» любит показывать… больше, чем просят. Имей в виду – оно оставляет энергетический след. Чувствительные могут его почувствовать. – Он многозначительно посмотрел на Верею, а потом в сторону окна, словно ожидая увидеть там тень соглядатая. – Инквизиция Старого Света обладает такими «чувствительными».

Верея быстро, почти лихорадочно, пролистала хрупкие страницы. Ее пальцы слегка дрожали. Она нашла нужный разворот – символы здесь были особенно густыми, извивающимися, как спирали застывшего дыма, мерцающие тусклым багровым светом изнутри пергамента. Она прошептала несколько гортанных, лишенных мелодии слов. Звуки резали воздух, как нож по стеклу.

Воздух в комнате внезапно сгустился, стал вязким, как сироп. Пламя свечи на столе вспыхнуло неестественно синим, высоким столбом, затем сжалось до крошечной, ослепительно яркой точки, отбрасывающей резкие, прыгающие тени. Лидия почувствовала, как пол уходит из-под ног. Ее будто выворачивало наизнанку, холодный пот выступил на лбу, в ушах загудел нарастающий гул, перекрывая все звуки, горло пересохло, сдавив дыхание.