– Запомни: «Невидимое око, покажи…» – голос Вереи прозвучал как сквозь толщу воды, далекий и искаженный. – Продолжи фразу. Четко. Что хочешь увидеть. Сосредоточься только на этом!

Лидия глубоко, судорожно вдохнула. Сердце колотилось так, что боль отдавала в челюсть, в кончики пальцев. Страх леденил жилы, но под ним, как лава, клокотала ярость, слепая, всепоглощающая жажда правды – любой правды, которая оправдала бы ее боль. Она посмотрела на Верею, увидела в ее глазах тревогу, поддержку и немой вопрос, и выдохнула, вкладывая в слова всю свою сжатую в кулак душу, всю подозрительность, всю горечь:

– Невидимое око, покажи, что мой муж делает сейчас!

Видение обрушилось на нее не картинкой – вторжением в самое нутро.

Ее голова резко запрокинулась назад, ударившись о спинку кресла. Глаза широко раскрылись, зрачки расширились до черных бездн, но видели не уютную комнату Вереи. Физически она ощутила, как ледяная волна прокатилась по позвоночнику, сменившись жгучим, пульсирующим жаром в висках. В ушах, поверх гула, зазвучал смех – знакомый, бархатный смех Дмитрия, но таким фальшиво-беззаботным, каким он никогда не смеялся с ней. И переливчатый, колокольчиками, смех Лилит и Лилибет. Их звук резал слух, как битое стекло.

Перед ее внутренним взором, ослепительно ярким и невыносимо мирным, предстала библиотека Бродских. Но не та мертвенная усыпальница, что знала она. Здесь царил теплый, золотистый свет от камина и ламп. Дмитрий сидел в глубоком кресле, расслабленный, как кот на солнце, ноги вытянуты. На его лице – искренняя, неприкрытая улыбка, легкая морщинка у глаза, которой она не видела месяцами. В руке он держал не бокал вина, а… старый потрепанный томик стихов. Тот самый. Который она обожала в первые месяцы замужества, а он позже назвал «слащавыми виршами для девичьих альбомов», отправив пылиться на верхнюю полку. Лилибет что-то оживленно говорила, склонившись к нему, и он нежно, почти отечески, поправил съехавшую с ее плеча кружевную накидку – жест простой, заботливый, совершенно ему не свойственный в их холодных, церемонных стенах.

Контраст был убийственным. Ее ад одиночества, подозрений, жгучей ревности – и его безмятежное, настоящее счастье. Без нее. В ее душе что-то громко, оглушительно треснуло. Не его вина – ее собственная уверенность, ее картина мира, тщательно выстроенная на фундаменте ревности и обиды, рухнула в одно мгновение.

– Нет... – Хриплый, животный стон вырвался из ее пересохшего горла. Она отшатнулась так резко, что кресло скрипнуло, грозя опрокинуться. Руки инстинктивно впились в подлокотники, ногти царапая бархат. Сердце бешено колотилось, угрожая разорвать грудную клетку. Холодок по спине сменился волной тошноты, подкатившей к самому горлу. Видение исказилось – улыбки тетушек растянулись в карикатурные, хрящеватые гримасы, их смех превратился в хриплый, каркающий звук. Потом – резкий, болезненный щелчок в самой глубине сознания. Темнота.

Физический откат был немедленным и жестоким. Сильнейшая слабость обрушилась на нее, как мешок с мокрым песком. Головокружение закружило мир. В глазах поплыли черные пятна, сливаясь в сплошную пелену, в ушах зазвенело пронзительно, заглушая все белым, оглушающим шумом. Она задыхалась, рот ловил воздух, как рыба на берегу. Магия взяла свою цену сполна – не абстрактно, а здесь и сейчас, высасывая жизненные силы, оставляя лишь пустую, дрожащую оболочку.

– Лидия! – Верея вскрикнула, бросившись вперед. Она едва успела подхватить подругу, чье тело обмякло и сползало с кресла, как тряпичная кукла. Григорий резко, с силой захлопнул книгу. Глухой стук, похожий на удар гроба, прокатился по комнате. Металлические застежки-змеи щелкнули с угрожающей четкостью, словно впиваясь в корешок. Резкий запах озона и гнили мгновенно рассеялся, сменившись тяжелым, кисловатым запахом человеческого страха и холодного пота. Свеча на столе вспыхнула обычным желтым пламенем, но тени еще долго прыгали по стенам, словно не желая уходить.

– Лидия! Дыши, милая, дыши! Глубоко! – Верея прижимала подругу к себе, чувствуя, как та вся сотрясается мелкой, неконтролируемой дрожью, как в сильнейшей лихорадке. Лицо Лидии было мертвенно-бледным, восковым, губы посинели. Глаза, широко раскрытые, смотрели куда-то сквозь Верею, сквозь стены, заполненные невыразимым ужасом и пустотой полного краха. То, что она увидела, не просто ранило – оно разорвало ткань ее реальности. Тошнота подкатила с новой силой, она сглотнула слюну, чувствуя, как комната плывет и раскачивается. В ушах все еще стоял пронзительный, оглушающий звон, заглушавший голос Вереи, тиканье часов, собственное сердцебиение.

– Вот видишь, – произнес Григорий. Его голос звучал глухо, устало, без тени злорадства, но с леденящей душу констатацией неоспоримого факта. Он стоял чуть поодаль, наблюдая, как силы покидают герцогиню, его пальцы нервно перебирали цепочку карманных часов. – Правда... она редко приносит облегчение. Чаще – лишь меняет решетки на тюремной камере. – Он бросил тяжелый взгляд на Верею, полный немого укора и тревоги.

Лидия не могла ответить. Слова Григория долетели до нее сквозь звон и туман, лишь усиливая жгучую волну стыда. Стыд за свои подозрения, оказавшиеся такими мелкими и нелепыми на фоне увиденной простой человеческой близости. Стыд за слепую, разрушительную ярость, которая привела ее сюда. Стыд за этот отчаянный, унизительный побег из собственного дома. И главное – стыд за магию. Запретную, опасную, оскверняющую магию, к которой она, герцогиня Бродская, прибегла в своем ослеплении. Ее последняя надежда – найти оправдание своей ненависти, доказательство его подлости – рухнула, обнажив бездну ее собственного отчаяния и, что было страшнее всего, ее возможной вины. А что, если это я? Что, если его холодность – лишь щит от моей ревности? Что, если его улыбка там – это то, что я сама убила здесь? Мысль пронзила, как ледяная игла, острее любого видения.

– Григорий… – начала Верея, умоляюще глядя на мужа, ее руки все еще крепко держали содрогающуюся Лидию. – Может, эликсир? Или…

– Молчи! – он резко, почти свирепо поднял руку, требуя тишины. Его взгляд был прикован не к женщинам, а к окну, к обычной вечерней улице, залитой мягким светом фонарей. Но в его позе, в напряженной линии плеч, в чуть наклоненной голове читалась крайняя, хищная настороженность. Он замер, будто прислушиваясь к тишине, к пульсу самого воздуха. – След… – прошептал он, и голос его был полон нехорошего предчувствия. – Он сильнее, чем я предполагал. Гораздо сильнее. Они могли почувствовать всплеск. Инквизиция… – Он обернулся, и его взгляд, холодный и неумолимый, упал сначала на Верею, потом на Лидию. – Теперь вы обе связаны этим. Неразрывно. И око… – Он сделал паузу, глядя прямо в еще невидящие глаза Лидии. – …оно не просто показывает. Оно привлекает внимание. Оно могло обратить взгляд… и на тебя. Будь осторожна. Очень. Очень осторожна. Каждую минуту.

Лидия не слышала последних слов. Физическое истощение, вывернутое наизнанку тело, и эмоциональный шок, сокрушивший последние опоры, достигли критической точки. Слезы, которых не было в парке, которых она не могла пролить от злости и гордости, хлынули внезапно и неудержимо. Не истеричные рыдания, а глубокое, сокрушительное, выворачивающее душу наизнанку рыдание, идущее из самой глубины сломанного существа. Она бессильно уткнулась лицом в плечо Вереи, ее тело сотрясали беззвучные, мучительные спазмы. Слезы текли.

Магия взяла свою цену сполна – не абстрактно, а здесь и сейчас, высасывая жизненные силы, оставляя лишь пустую, дрожащую оболочку.

– Вот видишь, – произнес Григорий. Его голос звучал глухо, устало, без тени злорадства, но с леденящей душу констатацией неоспоримого факта. Он стоял чуть поодаль, наблюдая, как силы покидают герцогиню, его пальцы нервно перебирали цепочку карманных часов.

– Правда... она редко приносит облегчение. Чаще – лишь меняет решетки на тюремной камере.

Он бросил тяжелый взгляд на Верею, полный немого укора и тревоги. Лидия не могла ответить. Слова Григория долетели до нее сквозь звон и туман, лишь усиливая жгучую волну стыда. Стыд за свои подозрения, оказавшиеся такими мелкими и нелепыми на фоне увиденной простой человеческой близости. Стыд за слепую, разрушительную ярость, которая привела ее сюда. Стыд за этот отчаянный, унизительный побег из собственного дома. И главное – стыд за магию. Запретную, опасную, оскверняющую магию, к которой она, герцогиня Бродская, прибегла в своем ослеплении. Ее последняя надежда – найти оправдание своей ненависти, доказательство его подлости – рухнула, обнажив бездну ее собственного отчаяния и, что было страшнее всего, ее «возможной» вины. «А что, если это я? Что, если его холодность – лишь щит от моей ревности? Что, если его улыбка там – это то, что я сама убила здесь?» Мысль пронзила, как ледяная игла, острее любого видения.