Алексей не сидел. Он метался по кабинету, сжимая ручки кресла так, что костяшки пальцев побелели, бесцельно перекладывая стопки бумаг на дубовом столе, заваленном отчетами и черновиками. В его глазах мелькали страх и ярость, выпирающая вена на виске пульсировала в такт бешено колотящемуся сердцу. Ольга сидела, сгорбившись, в глубоком кресле. Она не смотрела в стену – ее взгляд был остекленевшим, безнадежным. Бесслезные рыдания сотрясали ее плечи, пальцы сжимали кружевной платок до дыр, губы беззвучно шептали что-то – то ли молитву, то ли проклятия в адрес судьбы и дочери.

Тень в углу кабинета сгустилась, закрутилась воронкой, прежде чем из нее шагнул таинственный Гость. Он двигался бесшумно, как призрак, нарушая тишину не шагами, а пронизывающим ледяным сквозняком, потянувшим от него. Его слишком длинные, тонкие пальцы беспокойно барабанили по набалдашнику трости из черного дерева – набалдашнику, вырезанному в виде стилизованной, хищной рыбы с открытой пастью. Глаза, холодные и бездонные, как омут, неотрывно следили за реакцией Штокманов. Его голос, тихий и размеренный, падал в тягостную тишину, как камни в колодец:

- Понимаю, ваше потрясение, Алексей Александрович... Ольга Витальевна... Но истина горька, как полынь. Завтра вечером, в мраморных залах особняка графа Р., за бокалами шампанского "Вдова Клико" и блюдами из живой рыбы, будет подписан акт вашего политического уничтожения. Инициаторы – те, чьи щупальца вы так неосторожно отсекли своей... реформаторской прытью. Те, кого вы называете "рыбами", но кто на самом деле лишь слуги Глубины.

Алексей резко обернулся от окна, лицо искажено гневом.

- Их тоже пригласили?! – голос его сорвался, выдавая ярость и страх.

- Всех, Алексей Александрович. Всех, кто имеет вес в истинном обществе N, – гость язвительно подчеркнул последние слова. - Но ваше имя намеренно вымарано из почетного списка. Сливки общества, те, чьи предки плавали в здешних водах, когда ваши еще землю пахали, демонстративно отвернулись. Вы для них – соль на открытые жабры. Наглый выскочка, занявший чужое кресло.

- Это ловушка! – вырвалось у Алексея, он с силой ударил кулаком по столу, заставив подпрыгнуть чернильницу.

- Безусловно, – холодно согласился Гость, его пальцы замерли на рыбьем набалдашнике трости. – Они рассчитывают на ваш... благородный гнев. Ждут, что вы, как честный службист, явитесь топнуть сапогом и потребовать ответа.

- Это и будет их ловушкой. Ваше незваное появление – нарушение векового протокола – станет формальным поводом для петиции в Сенат о вашей непрофессиональной несдержанности и неуважении к устоям.

- А доказательства... – Гость легко усмехнулся, звук был сухим, как шелест пергамента в склепе. – Доказательства они состряпают. Свидетелей наймут. Бумаги подпишут. У них столетия тренировки в подковерных играх под покровительством Глубины, а у вас – горячая кровь да иллюзии о справедливости. Иллюзии, за которые Старшие взимают самую высокую цену.

Алексей замер, лицо стало землистым. Ольга вскрикнула, прижав платок к губам, ее плечи затряслись с новой силой. Тени за спиной Гостя колыхнулись, как щупальца.

– Вы взорвали их отлаженную кормушку, Алексей Александрович, – продолжал Гость, его бездонные глаза сверлили мэра, будто видя не только его, но и тень его страха на стене. – Откаты с казенных подрядов на осушение болот, монополии на продажу болотного газа в столицу, неучтенные проценты из городского ссудного банка – все эти мутные ручейки столетиями сливались в их полноводные карманы. Питая Глубину. А вы? Вы перекрыли шлюзы своей дурацкой честностью и указами о прозрачности. Вы перекрыли приток. Вы не просто не поддержали – вы объявили войну вековому укладу, установленному Старшими, где каждый губернатор, каждый градоначальник до вас знал: чтобы выжить здесь, надо дать «рыбам» их долю. И долю Глубины. Централизация? – Гость язвительно фыркнул, звук напоминал выдох рыбы. – Лишь повод. Истинная причина – ваша попытка отобрать у акул их законную добычу. И нарушить баланс, угодный Старшим.

– У меня к ним с самого начала не было и не могло быть доверия! – взорвался Алексей, его голос сорвался на крик, эхом отозвавшись в мрачном кабинете. – Это твари, которые душат все живое вокруг! Проклятые твари!

Гость медленно поднялся. Тени в углах комнаты потянулись к нему, удлиняясь. Тень от коптящей лампы скользнула по его лицу, делая черты еще более нечеловеческими, сливающимися с полумраком. Он неспешно подошел к столу, наклонился к Алексею. Его ледяное дыхание, пахнущее тиной и глубиной, коснулось щеки мэра.

– И они видят в вас ровно то же самое, Алексей Александрович, – прошипел он, каждый звук был как удар ножом. – Высокомерного выскочку, пришедшего с чужих земель, чтобы отравить их воду и разорить их гнезда. Нарушителя древних договоров. Ваше недоверие – зеркало их ненависти. И поверьте, их ненависть куда древнее, глубже и... ресурснее вашей. Она подпитывается самой Глубиной. Они пережили здесь пожары, наводнения и трех царей. Они пережили смену эпох, ибо их корни – в самой почве и воде этого города. Они переживут и одного честного мэра, который не понял правил игры Старших.

Он сделал паузу, давая леденящим словам впитаться, как яду.

– Доверие? Здесь никогда не было доверия между сушей и водой, господин Штокман. Только баланс страха и взаимная выгода. Баланс, установленный и поддерживаемый Старшими. Вы нарушили баланс. Вы бросили вызов не только «рыбам», но и тем, кто держит сети. Теперь готовьтесь к приливу. Приливу гнева Глубины.

НА СЛЕДУЮЩИЙ ДЕНЬ В ДОМЕ БРОДСКОГО

Тяжелые, шелковые шторы в спальне Лидии едва пропускали свет, создавая ощущение аквариума. Она сидела неподвижно, как манекен, перед туалетным столиком из карельской березы с изящной резьбой (старый, "неправильный" столик исчез бесследно по велению тетушек). Пальцы служанки с тонкими перепонками между суставами ловко вплетали жемчуг в ее сложную прическу. В зеркале отражалось бледное лицо с темными, синюшными кругами под глазами и странным, тусклым блеском в глубине зрачков. Изумрудное платье с глубоким вырезом, которое она настояла надеть вопреки протоколу, лежало на кровати – дерзкий вызов в море приготовленных пастельных шелков "правильного" фасона. От платья, казалось, исходил слабый, тревожный холодок.

– Как же все это... утомительно, – выдохнула она, не видя во взгляде служанки ничего, кроме привычной покорности и скрытого страха.

– Принести вам перекусить, мадам? – робко спросила служанка, поправлявшая шлейф.

– Да, и бокал красного вина, – отрезала Лидия, голос звучал плоско, без интонаций.

– Но мадам... – замялась вторая служанка, державшая шкатулку с украшениями. – Ваш супруг... строго запретил... Вы недавно переболели... И тетушки велели...

Лидия медленно повернула голову. Ее взгляд, внезапно ставший невыносимо острым и чужим, как будто смотрели не ее глаза, а что-то из глубины, упал на служанку. Зрачки расширились неестественно, почти поглотив радужку, став черными безднами на мгновение. Презрение и ледяная злоба в этом взгляде заставили девушку с перепончатыми пальцами не просто задрожать – она отшатнулась, вжавшись в стену, и по ее рукам побежали мурашки от внезапного холода, исходящего от хозяйки. Шпилька выскользнула из ее рук и звякнула о мрамор столика, искрясь на миг синеватым инеем. Тишина в комнате стала густой, как болотная тина, насыщенной невысказанной угрозой.

– Мой супруг, – произнесла Лидия, голос был тихим, но резал, как лезвие, и в его глубине слышался чуждый, металлический отзвук, – не здесь. И пока его нет, я – хозяйка в этих стенах. Принесите. Вино. Сейчас.

Последнее слово прозвучало как щелчок хлыста, от которого обе служанки вздрогнули синхронно.

Служанка кивнула, не поднимая глаз, лицо ее было пепельно-серым, и поспешно выскользнула из комнаты. Вторая служанка замерла, боязливо прижимая шкатулку к груди, как щит. Лидия отвернулась к зеркалу, ее отражение казалось чужим – бледным, измученным, с глазами, в которых бушевала не только ярость, но и черные, клубящиеся прожилки чего-то иного. Холодок от ее тела усилился, заставляя пламя свечи на туалетном столике колыхаться и коптить.