– Григорий! Кто внутри Совета мог просочиться... или намеренно ослабить щит? Кто знал о плане? Кто знал, что Лидия... – Замолчала. Не решалась сказать: цель – не только Штокманы, но и Лидия. Носительница «темного сгустка».

Как только Верея договорила, к ним присоединился тот самый тушитель. Георгий ввалился на сиденье, как мешок с углем. Запах гари и смерти въелся в него, заполнил карету. Дрожащими, почерневшими руками вырвал флягу у Григория.

Залпом – вода текла по опаленному подбородку. Вытер рот тыльной стороной ладони – черная полоса на щеке. Дыхание хрипело, сбивалось. Глаза широкие, красные от дыма и ужаса, уставились в пустоту. Пустота смотрела в ответ адом.

-Магия... – прохрипел, голос НАДЛОМЛЕННЫЙ, ЧУЖОЙ. – Чуял... кожей... сразу. Остатки... сильные. Липкие. ВОНЯЕТ... – глоток.– Как прокисшее, гнилое вино. Старая... но с ядреным душком. Гибридная отрава. Усыплялка.

Верея пригнулась, пальцы впились в сиденье.

– Выжившие? Алексей? Ольга?

Георгий резко мотнул головой, отвернулся к окну. Горло свело судорогой. «Нет... Никого... Все...» Сглотнул горечь.

– Рядом с девочкой... тело постарше. Скорее всего, сиделка... или Ольга Витальевна. – Голос Георгия был пустым, как пепелище. – Определить... невозможно. Огонь... и усыпляющее... стерли все.

Верея откинулась на спинку, будто получила удар ножом в живот. Побледнела до мертвенности. Губы задрожали. «Усыпили. Значит, знали. Ждали. Холодный расчет. Приговор... А я.… я вела их в ловушку своими планами. Мои слова Алексею... «собери волю» ... теперь звучат как насмешка над их вечным сном.» Вина вонзилась под ребра, острая и жгучая. Ком сдавил горло, перекрывая воздух.

- Григорий, с рассветом – на пепелище. Ищи следы зелья, лови этот миндальный душок магии. Я буду с тобой, но сперва – к Матери. Охрану Лидии – утроить. Немедленно. – Тон не допускал возражений.

ЧЕРЕЗ НЕСКОЛЬКО ЧАСОВ В ЛАБОРАТОРИИ

Григорий стоял, сгорбившись как гриф над падалью, лицо, искаженное линзами защитных очков, было непроницаемой маской. Пальцы, ловкие и безжалостные, орудовали пипеткой с хирургической точностью. Он искал след чужеродной магии – той самой, что терзала Лидию и убила ее семью.

- Реакция на гибридные катализаторы... инертна... но концентрация... – Монотонное бормотание, заклинание в царстве смерти. Капля за каплей молочно-белый реактив стекал в пробирку с почерневшим лоскутом кожи. Сперва – ничего. Тиканье хронометра громче. Григорий нахмурился, поднес пробирку к холодному пламени горелки. И тогда – движение. По обугленным краям поползли тончайшие, угольно-черные прожилки, как паутина смерти, отравляя раствор до грязно-серого.

– Да, – выдохнул он без триумфа. – Следы. Мощные. Даже огонь не стер... Концентрация – запредельная. Тот самый яд.

Взгляд – к носилкам.

-Труп служанки. Менее тронутый пламенем, но не временем. Кожа спеклась, сохранив жуткий слепок лица. Жертва. Пешка в игре.

-Для... точности... – голос пустой. Скальпель блеснул. Надрез. Снятие тончайшего слоя. Новая пробирка. Капля реактива.

ШИПЕНИЕ! Громкое, злобное! Кусочек кожи съежился, почернел мгновенно! Раствор вскипел кроваво-лиловым адом!

-Усыпили... – прошипел Григорий, отшатываясь. Броня ученого рухнула.

– Как скот... Алексей... Ольга... Девочка... – Голос дрогнул, став хриплым шепотом. – Елена... Она металась... горела заживо... – Он замолчал, сглотнув ком. Глаза, за стеклами очков, широко раскрылись, отражая немой ужас. – Как и женщина рядом... Пусть это... пусть будет матерью. Хотя бы в отчете. Хотя бы для могильного камня.

Рука судорожно сжала край стола, древесина затрещала. Леденящая ярость смешалась с острой, чужой, невыносимой жалостью. Он знал Алексея. Не близко. Но как силу. Как того, кто дал тушителям шанс. Теперь – пепел.

Верея стояла у высокого окна, спиной к кошмару на носилках, к разбитому ученому. Она не видела улицу – взгляд утонул в серой мгле за стеклом. Поза – неестественно прямая, статуя скорби, высеченная изо льда. Кулаки за спиной сжимались и разжимались в бессильном, яростном ритме, выдавая цунами вины и гнева. Весь этот кошмар... Ее резкие слова Алексею... «собери волю» ... теперь звенели зловещим эхом над пепелищем... Ее вина. Ее недогляд. Ее семья – Коробейники – могла быть причастна.

- Не думаю, что это они. Могли и усыпить слуг…. А они

- В любом случаи, нужно найти останки. Как же делать захронения?

-Ты прав. Отправимся на остатки дома Штокманов?

-Да. Спускайся вниз. Я скоро буду.

Верея замерла на корточках среди моря пепла и обугленных костей книг, не чувствуя пронизывающего холода сырого пола. Пепел лепился к мокрым ресницам, смешиваясь со слезами в грязные, соленые дорожки на щеках. Пальцы, мертвой хваткой сжимавшие первый дневник, онемели. «Я никогда его не любила.» Слова жгли, как угли, прожигая душу. Этот крик души, запертой в золотой клетке брака-сделки, обнажал бездну отчаяния Лидии.

-Но подчерк не ее… Может матери? – шепотом проговорила девушка рассматривая находку.

Она лихорадочно, с отчаянием утопающего, шарила руками в груде мусора под стеллажом, поднимая тучи едкой, серой пыли. Пальцы наткнулись на что-то твердое, знакомое по переплету. Третий дневник. Состояние – плачевное. Обложка почти сгорела, страницы слиплись, спеклись, текст расплылся в черные, безнадежные кляксы. Сколько правды, сколько боли навсегда потеряно в этом огне? Сколько ключей к спасению Лидии поглотило пламя? Отчаяние сжало сердце ледяной перчаткой.

Верея замерла, прижимая драгоценные, обугленные книги к груди, как щитом от вины. Тишина пожарища давила, нарушаемая лишь каплями воды, падающими с балок где-то вдалеке, да собственным прерывистым, сдавленным дыханием. Запах гари, смерти, влажного тления и горьковатой пыли чернил висел тяжелым саваном.

Кому выгодна смерть всей семьи? Кому мешали Штокманы... и их несчастная дочь? Ответа не было. Только холод пепла под коленями и жгучее клеймо ответственности на душе.

Она медленно поднялась, отряхивая платье с ожесточенным, почти яростным движением, словно стряхивая не грязь, а парализующий ужас. Слезы высохли, оставив лишь стягивающие, грязные маски на лице. В глазах, еще минуту назад полных слепой скорби, теперь зажегся холодный, стальной огонь решимости. Она аккуратно сложила уцелевшие дневники в сумку, обернув их куском чистой ткани – последним знаком уважения к боли, в них запечатленной. Эти обгоревшие страницы были теперь не просто уликой. Они были оружием. И картой в темном лабиринте лжи.

Шаги ее по зыбкому, обугленному полу стали тверже, громче, как удары молота по наковальне. Каждый след магии, каждый обгоревший угол, каждая зияющая пустота окон теперь виделись ей не руинами, а полем боя, где враг оставил следы. Она знала – убийца где-то рядом. В тени. Среди «сливок общества». В стенах собственного Совета. И он заплатит. Сторицей. За Алексея, за Ольгу, за маленькую Елену, замученную в огне. За Лидию, потерявшую все. За каждую слезу, за каждую горькую, отчаянную строчку в этих проклятых дневниках. За ее собственную, непростительную слепоту.

Она вышла из почерневшего остова особняка, не оглядываясь. Холодный ветер рвал прядки рыжих волос, выбившиеся из-под шляпки. Запах гари цеплялся к одежде, как призрак. Григорий ждал у кареты, его фигура в черном сюртуке сливалась с тенями пожарища, лишь очки холодно блестели в предрассветных сумерках.

- Ну? – его голос был низким, как скрежет камней.

Верея молча подняла сумку с дневниками. Жест был красноречивее слов.

– Тот же след. Тот же миндаль. Тот же яд. – Ее голос звучал ровно, но в глубине глаз плясали стальные искры. – И ключ. – Она похлопала по сумке.

– Ее боль. Ее плен. И путь к тому, что в нее вселили. «Темный сгусток» не возник из ниоткуда. Его посеяли.

Григорий кивнул, медленно, как бы взвешивая каждое слово. – Значит, война. Не только с убийцей. С тем, что стоит за ним. Со Старшими. С темнотой, что пожирает Лидию изнутри.