— Ваш ответ? — спросил слуга, и его голос был безжизненным, как скрип несмазанной двери в склепе.
— Мы согласны, — сказал Дмитрий, его поза, тон, каждый жест выражали высокомерную уступчивость вассала, признающего силу сюзерена. — Но у нас есть условия. Полная безопасность для нашего круга. Неограниченный доступ к архивам Коробейников. Свобода передвижения и исследований для Лидии в рамках её работы.
Он изложил требования тем же ровным, бесстрастным тоном, каким когда-то вёл переговоры о торговых концессиях, отсекая эмоции как балласт. Слуга молча кивал, его перепончатые пальцы были сплетены на животе. Девушка-гонец стояла недвижно, статуей, но её бледные губы чуть шевелились, беззвучно повторяя каждое слово, запечатлевая их для передачи.
Когда Дмитрий закончил, в воздухе повисла тягучая, давящая пауза. Затем девушка заговорила, но её голос был теперь другим — низким, властным, вибрирующим скрытой силой и безошибочно узнаваемым. Голосом Матери.
— Интересно. Вы торгуетесь, как в лавке старьёвщика, когда вам предлагают ключи от сокровищницы. Хорошо. Ваши условия приняты. Но помните — дар не бывает безропотным. И у меня есть свои требования. Верея становится официальным куратором Лидии. Все её шаги, все эксперименты, каждый вздох — под неусыпным контролем моей дочери. Дмитрий… вам предстоит вернуться в Совет. Ваша первая задача — публично поддержать покойного Ричарда и осудить «безрассудные, лживые слухи» о пожаре Штокманов. Это будет вашим первым, и не последним, испытанием на лояльность. Покайтесь в грехах, которых не совершали. Это очищает.
Лидия почувствовала, как по её спине от копчика до затылка, пробежал ледяной холодок. Заставить Дмитрия, того самого Дмитрия, что едва не бросил вызов всей системе, публично оправдывать убийц семьи, превозносить того, чей приговор исполнила она своими же руками… было изощрённо, почти гениально жестоко.
Дмитрий не дрогнул. Лишь его скулы чуть заметно напряглись, выдавив под кожей белые пятна.
— Это будет сделано, — его голос прозвучал ровно и гулко, как удар молота о наковальню.
Голос умолк. Девушка-гонец пошатнулась, словно из неё вынули стальной стержень, поддерживающий её тело, и слуга, не глядя ни на кого, повёл её прочь, бесшумно скользя по паркету.
Когда дверь закрылась, Верея выдохнула, и в выдохе слышался свист:
— Поддержать Ричарда… публично… Боже, Дмитрий, как ты это сделаешь? Как ты заставишь себя?
— Так же, как и всё в этой игре — скрепя сердце, сжав зубы и улыбаясь в лицо каждому, кто в этом заинтересован, — он повернулся к Лидии, и в его глазах бушевала буря, которую он не позволял себе выплеснуть наружу. — А ты… ты готова войти в самое логово льва? Стать его любимой игрушкой?
Лидия посмотрела на свои руки. Они не дрожали. Внутри на месте «сгустка», лежал тяжёлый, холодный комок решимости.
— Я готова. Ради Григория. Ради вас. Ради того, чтобы когда-нибудь нам больше не приходилось лгать.
Час спустя чёрная карета Коробейников, похожая на гигантского жука, увозила их через просыпающийся город. Лидия смотрела в запылённое стекло, на проплывающие мимо серые улицы, на спешащих по своим мелким, ничтожным делам людей, не подозревающих, что судьба их города, решается в этой катящейся гробнице. Чувствовала «сгусток» внутри — не как угрозу, а как неотполированный, опасный, но единственно свой инструмент. Верея сидела, напротив Лидии, лицо было застывшей маской, но глаза, устремлённые в одну точку, горели мрачным огнём.
— Мать не просто так даёт тебе доступ к архивам, — тихо, но чётко произнесла она, не глядя на Лидию. — Она будет следить за каждым твоим шагом, за каждым вздохом. Каждая книга, которую ты возьмёшь, будет учтена. Каждая мысль — прочитана. Будь готова ко всему. Даже к тому, что тебе предложат прочесть о самой себе.
— Я готова, — повторила Лидия, и на этот раз в её голосе не было и тени сомнений, лишь холодная, отточенная сталь обречённости.
***
Особняк Коробейников снаружи был обманчиво скромен, неприметная громада потёртого камня среди других таких же. Но едва массивная дубовая дверь с глухим стуком закрылась за их спинами, воздух изменился. Стал густым, прохладным и наэлектризованным, словно они вошли не в здание, а в лёгкие древнего, спящего существа, столетиями вдыхавшего одну лишь пыль чужих секретов. Стены прихожей были голыми, без единого портрета, но Лидия кожей спины ощутила на себе бесчисленные, невидимые взгляды. Не людей — сами резные панели из тёмного дерева, казалось, были живыми, наблюдающими, их прожилки — застывшими зрачками.
Верея, не проронив ни слова, лишь кивнула, проводя её через лабиринт немых коридоров, где ковры поглощали каждый шаг. Она остановилась перед ничем не примечательным участком стены, увенчанным резным гербом — переплетёнными змеями, кусающими друг друга за хвост. Приложила ладонь к холодному центру эмблемы. Камень бесшумно, без скрипа, отъехал в сторону, открывая узкий зев винтовой лестницы, уходящей вниз, в сырую, пахнущую плесенью и озоном темноту.
— Фамильное хранилище, — тихо сказала Верея, и её голос эхом, будто по костяным трубам, разнёсся в гулкой, давящей тишине. — Никто из чужаков не ступал сюда со времён основания города. Готовься. Знание — это тоже форма силы. И самая коварная. Она не режет плоть, а прожигает душу. И бьёт всегда в самую незащищённую точку.
Они начали спускаться. С каждым витком узкой, выщербленной лестницы воздух становился холоднее и тяжелее, им становилось трудно дышать. Лидия чувствовала, как «сгусток» внутри неё шевелится, но на этот раз не с яростью, а с жадным, животным любопытством, будто зверь, учуявший запах родственной стаи. Он чуял здесь иную, древнюю и могущественную энергию.
Внизу их ждал зал, от вида которого перехватило дыхание и сжался живот. Не склеп и не библиотека в человеческом понимании. Это был собор, высеченный в самой подземной скале, что служила фундаментом городу. Сводчатый потолок терялся в вышине, поглощённый тьмой, словно сталактиты, свисали бледные, фосфоресцирующие кристаллы, излучавшие мерцающий, неестественный, сиреневый свет, от которого слезились глаза. Бесчисленные стеллажи из чёрного, отполированного до зеркального блеска базальта уходили в темноту, теряясь в ней. На полках лежали не книги, а свитки из полупрозрачной, похожей на кожу ткани, каменные скрижали с пульсирующими рунами и массивные фолианты в переплётах, напоминавших спрессованную, узорчатую чешую неведомых рептилий.
— Здесь записана история не города, а самой ткани этого мира. Той, что под грубой реальностью, — прошептала Верея, и шёпот затерялся в гулкой акустике зала. — Договоры, заключённые ещё до первого камня в фундаменте Ратуши. Ритуалы, забытые самими Старшими. И... исследования гибридов. Всё. В том числе... — она перевела тяжёлый взгляд на Лидию, — ...те, что проводил Ворг в свои ранние, «академические» годы, до того как перешёл к опытам над людьми. Здесь есть его личные дневники.
Лидия подошла к ближайшему стеллажу, её пальцы против воли, сами потянулись к одному из свитков, на ощупь напоминавшему высушенную плоть. В тот миг, когда кожа коснулась шершавого пергамента, в сознании, будто удар хлыста, вспыхнул чужой образ: бледные, исчерченные синими жилами пальцы Ворга, сжимающие этот же свиток, его бездушные, словно стеклянные, глаза, скользящие по строчкам. Она резко отдёрнула руку, чувствуя призрачное прикосновение, липкий холод.
— Они... живые, — выдохнула она, сжимая онемевшие пальцы. — Они помнят.
— Знание оставляет отпечаток на носителе, — кивнула Верея, её лицо было напряжённым. — Особенно знание, добытое ценой чужой боли. Каждый текст здесь — это шрам. Будь осторожна. Читая их, ты не просто узнаёшь. Ты позволяешь давно умершим, или тем, кто хуже мёртвых, заглянуть в тебя. Потрогать твою душу.
Они провели несколько часов в почти полном молчании, нарушаемом лишь шелестом переворачиваемых страниц. Лидия, следуя скупым указаниям Вереи, искала всё, что было связано с «регуляторами эфирного потока» и «обратными каналами». Она находила отрывочные записи, намёки, зашифрованные отчёты. Многое было написано на языках, мёртвых ещё до появления Империи. Но по мере чтения, в сознании, как на палимпсесте, начала проступать чудовищная картина.
