Первые дневники Майи — те, что были написаны задолго до рождения Вереи, — лежали в самом низу, в жестяном коробе, запертом на ржавый замок. Верея сломала его одним движением — металл поддался с противным скрежетом. Крышка со скрипом откинулась, и из короба пахнуло не пылью — лавандой. Сухие цветы, рассыпавшиеся когда-то между страницами, истлели, превратились в бурую труху, но запах остался. Мамин запах. Тот самый, которым пахли её платки, её подушки, её руки, когда она гладила Верею по голове перед сном.

Она села на пол — прямо на холодные каменные плиты, прижав короб к груди, и открыла первую тетрадь.

Почерк был неровным, прыгающим — мать писала в тесноте, на коленях, возможно, у постели больного ребёнка. Чернила выцвели, бумага пожелтела, но буквы — нервные, с длинными хвостиками и кляксами — читались легко. Слишком легко.

«…Сегодня Николаю исполнилось четыре. Он такой светлый, такой живой. Его смех — как колокольчик. Я боюсь этого смеха. Боюсь, что Его привлечёт. Опять. Как с Анной, как с Михаилом… Боги, за что? За что вы даёте мне детей, если их забираете?»

Верея перевернула страницу. Имя «Николай» повторялось ещё несколько раз, потом исчезло. Следующая запись была отрывистой, почти безумной — строчки налезали друг на друга, чернила размазывались, будто мать писала сквозь слёзы.

«Николай уснул. Не проснулся. Доктор говорит, сердце. Но я знаю. Я знаю, что это Он. Он чувствует свет, тянется к нему, как мотылёк к пламени. И сжигает. Сжигает всё, что я люблю. Я ненавижу этот город. Я ненавижу Договор. Но больше всего я ненавижу себя за то, что не могу их защитить».

Час за часом Верея перебирала страницы. Анна, Михаил, Николай, Елена, Сергей, Дарья. Шесть имён. Шесть детей, которых Майя успела назвать, прежде чем их забрала «сонная болезнь» — или то, что за ней стояло. Каждая смерть сопровождалась датами, которые Верея мысленно сверяла с архивами: всплески эфирного поля, зафиксированные仪器ми Коробейников, пики активности «Дремлющего», на которые тогда никто не обратил внимания. Никто, кроме матери. Она всё видела. Всё записывала. И хоронила.

А потом записи оборвались. На несколько лет.

Когда они возобновились, почерк изменился. Стал твёрже, холоднее, будто мать выжгла из себя всё лишнее — жалость, страх, надежду. Строчки стали прямыми, как лезвия.

«…Верее пять. Она такая же светлая, как и они. Но я не позволю Ему забрать и её. Я нашла способ. Не защитить — спрятать. Если ребёнок не будет слишком ярким, если он не будет слишком счастливым… может быть, Он не заметит. Я научу её сдерживать эмоции. Я научу её не смеяться слишком громко, не плакать слишком горько. Пусть думает, что это воспитание. Пусть ненавидит меня за холодность. Но она будет жить».

Верея опустила тетрадь на колени. Слёзы, которых она не замечала, пока текли по щекам, застыли на подбородке. Она не вытирала их.

Она не была жестокой. Она была отчаявшейся. Она прятала меня от тьмы, делая серой, незаметной — такой, чтобы «Дремлющий» прошёл мимо. А когда я выросла и моя собственная сила стала слишком яркой, чтобы её скрыть… она нашла другой способ. Она решила стать тьмой сама. Чтобы пожертвовать собой, но оставить меня в покое.

Верея закрыла короб, поднялась на ватных ногах. Ноги затекли — она просидела на полу не меньше трёх часов. Колени дрожали, спина ныла, но это была хорошая боль. Боль, которая напоминала: ты жива. Ты ещё можешь чувствовать.

Она вышла в коридор, прислонилась спиной к холодной стене. Ей нужно было подышать. Нужно было не разбить кулаки о камни от бессильной злобы и такой же бессильной любви. Всё, что мать делала — ритуал, установка, попытка использовать ребёнка Лидии как якорь, — всё это было чудовищно, непростительно, чудовищно. Но у этого был корень. Горе, которое длилось десятилетия. И женщина, которая сломалась, потому что слишком сильно любила. Слишком сильно боялась. Слишком долго была одна.

Верея вышла на крыльцо архивного крыла. Холодный, сырой воздух ударил в лицо, и она глубоко вдохнула, чувствуя, как лёгкие наполняются не пылью и лавандой, а свободой. Внизу, у ворот, уже ждала карета — Дмитрий, должно быть, послал за ней, когда она не вернулась к обеду. Он всегда был предусмотрительным. Даже когда злился. Даже когда не доверял.

Она махнула кучеру: «Еду». И, уже садясь в карету, вдруг подумала: Лидия должна родить со дня на день. И этот ребёнок — та самая, чистая, незащищённая жизнь, которую мать хотела принести в жертву ради «спасения». Но теперь, когда установка разрушена, а Майя исчезла… не стала ли угроза ещё больше?

«Дремлющий» свободен. И он голоден.

Дорога до особняка Бродских заняла около часа. Верея почти не смотрела в окно — город проплывал серыми, размытыми пятнами, не цепляя взгляд. Она думала о матери. О шести братьях и сёстрах, которых никогда не знала. О том, как они выглядели — светловолосый Николай, рыжеволосая Анна, темноглазый Михаил. Имена, даты, несколько сухих строчек в дневнике — вот и всё, что от них осталось. Ни могил, ни портретов, ни даже упоминаний в семейных хрониках. Мать стёрла их из памяти клана, потому что не могла выносить боль. Она спрятала их, как прятала Верею. Спрятала так глубоко, что даже «Дремлющий» не мог найти.

Но он находил, — подумала Верея. — Он всегда находил. Потому что счастье — это маяк. Оно светит слишком ярко.

Когда карета остановилась у ворот особняка, Верея увидела в окне гостиной знакомый силуэт. Лидия стояла, опираясь на подоконник, и смотрела на неё — ждала. Знала, что она вернётся именно сегодня. Это было их женское, необъяснимое чутьё, которое Верея не могла назвать магией, но и обычным везением — тоже.

Она вошла в дом, скинула плащ в руки услужливого лакея и поднялась на второй этаж. Лидия встретила её в дверях гостиной — огромная, медленная, с руками, положенными на живот, но с глазами, полными той самой, живой, острой силы, которая всегда в ней была.

— Ты нашла? — спросила Лидия без предисловий.

— Да, — ответила Верея. — Всё.

Они сели в малой гостиной — Лидия в кресле, обложившись подушками, Верея напротив, на диване. Дмитрий вошёл через несколько минут — услышал, что она вернулась. Он был без мундира, в простой белой рубашке с закатанными рукавами, и выглядел почти человеческим — не герцог, не правитель, а просто муж, который ждал новостей так же напряжённо, как и его жена.

— Рассказывай, — сказал он, садясь рядом с Лидией.

И Верея рассказала. Ровно, почти бесстрастно, будто читала лекцию в академии. О шести умерших детях, о дневниках, о том, как Мать скрывала её, Верею, от «Дремлющего», делая её «незаметной». О том, как горе переплавилось в безумие. О том, что Майя не хотела ни власти, ни разрушения — она хотела покоя. Для себя. Для единственной выжившей дочери. Для всех, кого потеряла.

— Она не была монстром, — закончила Верея, глядя в камин. — Она была сломленной женщиной, которая слишком долго несла неподъёмный груз. И Ворг… Ворг использовал это. Он дал ей инструмент, а она уже сама нашла цель.

— Ребёнка, — тихо сказала Лидия, положив руку на живот.

— Да, — кивнула Верея. — Дитя Бродских — самый яркий свет, который она видела за последние десятилетия. Она думала, что, отдав его «Дремлющему», она сможет стать его голосом. Насытить его настолько, что он забудет о других. Обо мне.

Дмитрий сжал кулак так, что побелели костяшки.

— Она собиралась принести в жертву нашу дочь, чтобы спасти твою жизнь? — спросил он, и в его голосе звенела сталь.

— Она собиралась принести в жертву чужого ребёнка, — поправила Верея, — чтобы спасти своего единственного выжившего. И заодно — всех остальных детей этого города, которые родятся после. Она верила, что «Дремлющий», получив идеальный сосуд, успокоится навсегда. — Она помолчала. — Но она ошиблась. Он никогда не насыщается. Он бесконечен.

В комнате повисла тишина, нарушаемая только потрескиванием углей в камине. Лидия медленно покачала головой.