Игорь кивнул. Его люди бесшумно рассредоточились, занимая позиции у каждого возможного выхода.

— Время пошло, — сказал Дмитрий.

Вход в подземелье оказался не замаскированной дверью, а целым куском стены, который при определённом нажатии уходил вбок, открывая узкий, сырой лаз. Пахло там не землёй — формалином и старой кровью. Верея, коснувшись пальцами замшелого камня, почувствовала, как её собственный «ключ» — тот самый, от Запретного отдела, что она носила на шее, — отозвался глухим, болезненным пульсом. Здесь её держали. Здесь всё начиналось.

Лаз вывел их в пространство, от которого стыла кровь.

Цитадель Матери была вырублена в скальной породе и уходила вниз ярусами, как перевёрнутая башня. Вместо алтаря в центре главного зала стояла колоссальная конструкция из полированного металла и дымчатых кристаллов, опутанная сетью трубок и проводников. По ним переливалась вязкая, тёмная субстанция — не кровь, не масло, нечто среднее, мерцающее тусклым, гнилостным светом. Установка пульсировала, как живое сердце.

Стены были покрыты не фресками — чертежами. Сложными схемами энергетических потоков, соседствующими с выцветшими свитками древних заклинаний. Повсюду стояли столы, заваленные артефактами — и магическими амулетами, и современными научными приборами: микроскопами, динамо-машинами, колбами с мутными растворами. Воздух был густым от смеси озона, ладана и химических реагентов. И под всем этим — запах пыльцы болотных лилий. Тот самый, из кошмаров Лидии.

— Она не просто изучала тьму, — прошептала Верея, оглядываясь. — Она строила мост.

Пока бойцы Игоря, действуя чётко по плану, бесшумно нейтрализовывали стражу — людей в чёрных балахонах, с нашивками клана Коробейников, — Дмитрий и Верея устремились к командному центру. Стеклянная стена на верхнем ярусе, за которой угадывались очертания рабочего кабинета. Именно там они нашли её.

Мать стояла спиной к ним, изучая данные на огромной световой панели. Волнообразные графики, скачущие показатели — всё это отображало энергетическую активность того, кто спал в болотах. Дрёмлющего. Она была безупречна, как всегда — платье цвета воронёной стали, волосы убраны в тугой узел. Но в её осанке читалось не спокойствие власти. Фанатичная, почти сладострастная сосредоточенность человека, который стоит на пороге двери, за которой — всё.

На столе, рядом с хрупкими манускриптами, лежали кожаные фолианты. Дмитрий схватил ближайший, начал листать — страницы были исписаны мелким, нервным почерком, местами с кляксами и зачёркиваниями. Те же записи, что Верея уже видела в Запретном отделе, но более поздние, почти безумные в своей откровенности.

«…ещё один ребёнок уснул и не проснулся. Его смех был так чист, что он привлёк Его. Я чувствую, как моя душа черствеет с каждым таким погребением…»

«…Договор — не благословение. Мы не хранители баланса. Мы тюремщики. И я, старшая из тюремщиков, обречена хоронить своих детей, потому что их радость для Него невыносима. Он чувствует свет. Он тянется к нему, как мотылёк к пламени. И сжигает»

«…Бродские слепы. Их сила лишь разжигает Его голод. Их новый ребёнок… он станет или нашим спасением, или концом всего. Я не могу допустить ни того, ни другого. Есть только один путь. Стать самой скорбью. Возглавить её. И в этом вечном единстве обрести наконец покой»

«…Ворг понял меня. Он единственный, кто не ужасался. Он сказал: «Вы хотите не уничтожить тьму, а стать её голосом. Это логично». Он помог с расчётами. С установкой. Он не верит в добро или зло. Только в данные. Но его данные… они могут спасти моих детей. Тех, кто ещё жив»

Верея читала через плечо Дмитрия, и её охватывало странное, выворачивающее душу чувство. Не ненависть. Жалость. Ужасная, бессильная жалость к женщине, которая столетиями хоронила своих детей и нашла единственный, чудовищный выход. Не победить тьму. Раствориться в ней. Стать ею. Чтобы больше никогда не чувствовать потери.

Она не была монстром. Она была сломленной. И всё, что Верея надумывала в бессонные ночи, все подозрения о циничном заговоре — всё это разбивалось о простую, страшную правду: мать не хотела власти. Она хотела покоя.

— Ты читаешь мою исповедь, дочь? — голос Матери прозвучал тихо, почти ласково. Она обернулась. На её лице не было удивления — только глубокая, бездонная усталость, та самая, что Верея видела в зеркале по утрам. — Ты опоздала. Ритуал уже начался.

Именно в этот момент из тени за колонной выступил он.

Доктор Ворг. Безупречный белый халат, блокнот в руке, глаза — бледные, водянистые, без тени эмоций. Он не прятался. Он наблюдал. И делал пометки.

— Превосходно, — произнёс он, и его голос, лишённый интонаций, прозвучал как зачитанный вслух параграф. — Энергетический резонанс достиг расчётных параметров. Феномен демонстрирует свойства эмоционального поля высшего порядка — скорбь как связующее звено. Наблюдение за процессом интеграции предоставит бесценные данные.

— Ворг, — Дмитрий сжал тесак так, что побелели костяшки. — Я думал, ты сдох в подземельях Чёрного Озера.

— Смерть — понятие относительное, ваша светлость, — учёный даже не повёл бровью. — Я всего лишь сменил фокус исследований. Ваша тётушка... — он кивнул в сторону Матери, — предложила уникальный эксперимент. Сознательное слияние с эгрегором скорби. Добровольная жертва. Это несоизмеримо ценнее тех грубых манипуляций с сонмами, что мы проводили ранее.

— Ты использовал её горе, — прошипела Верея. — Ты сделал из неё...

— Спасателя, — перебил Ворг, и в его голосе впервые мелькнуло подобие нетерпения. — Она хотела спасти своих детей. Я дал ей инструмент. А вы... вы пришли разрушить то, что даже не пытались понять. — Он перевёл взгляд на установку, и его глаза — бледные, водянистые — на миг зажглись интересом. — Хотя, возможно, ваше вмешательство тоже станет ценным параметром. Непредвиденная переменная.

Мать подняла руки. Установка в центре зала ответила — кристаллы вспыхнули ослепительным синим светом, тёмная субстанция в трубках забилась в бешеном ритме. Воздух затрепетал, зарядившись статическим электричеством, и с нижних ярусов послышался тяжёлый, мерный топот.

Стража. Не люди. Конструкции из металла и оживлённой магии, их пустые глазницы светились тем же синим светом, что и ядро установки. Они двигались неспешно, но неумолимо, смыкая кольцо.

— Остановите их! — крикнул Дмитрий, бросаясь вперёд. Его тесак со свистом рассек воздух, встретившись с магическим щитом первого автоматона. Удар отозвался в руке онемением, но он не отступил — рубанул снова, сбоку, целя в сочленения. Искры брызнули в разные стороны, но тварь даже не покачнулась.

Верея, прикрывая его спину, ударила посохом в пол. Резонирующие кристаллы вспыхнули, посылая волну, которая должна была нарушить энергетическую связь между автоматонами и установкой. На секунду — только на секунду — их движения сбились, замедлились. А потом волна откатилась, и они пошли снова.

— Слишком мощно, — выдохнула Верея, чувствуя, как отдача от посоха жжёт ладони. — Она встроила их прямо в ядро. Пока работает установка, они бессмертны.

— Тогда отключи установку! — крикнул Дмитрий, отбиваясь от двух автоматонов сразу.

— Я пытаюсь! Но резонанс...

Она не договорила. В центре зала, в паутине проводников, пульсировал огромный тёмный кристалл — сердце всей конструкции. Вокруг него, образуя защитный кокон, вращалось силовое поле, такое плотное, что воздух над ним дрожал. А за полем, у самого основания, стояла Мать. Её тело уже начинало светиться изнутри — тем же призрачным, синим светом. Она не просто управляла установкой. Она становилась её частью.

— Она растворяется, — прошептала Верея, и в её голосе прорвался ужас. — Она добровольно отдаёт себя Дрёмлющему. Не как жертву — как проводника. Если она успеет...

— Мы не успеем прорваться, — жёстко сказал Дмитрий, глядя на стену автоматонов. — Нас просто разорвут.

Именно в этот момент из-за спин, тяжело дыша, с окровавленным лицом, к ним подошёл Игорь. Его мундир был порван в нескольких местах, на левом боку темнело мокрое пятно — не глубокая, но кровоточащая рана. Но он держался прямо.