Сознание Лидии поплыло, как щепка в черной, маслянистой реке. Тяжелая, липкая волна накрыла с головой. Темнота. Бесконечный, давящий каменный коридор. Босые ноги Лидии ступали по ледяному полу. Оглянуться – нельзя: за спиной нарастала глухая стена, подталкивая вперед. Впереди – теплый, золотистый шар света.

Она шла к нему, и свет не просто светил – он источал тепло, обещая спасение от холода и ужаса. И вот, в самом центре света, возникло лицо. Улыбающееся, родное лицо матери... но черты плыли, искажались, становясь тоньше, острее, знакомыми по-новому... «Верея?» – мелькнула смутная, хрупкая надежда, прежде чем образ начал расплываться, как акварель под дождем.

Лидия резко вдохнула, словно вынырнув из ледяной бездны. В легких запершило. Она открыла глаза. Та же палата-клетка. Тот же запах карболки и отчаяния. Марфа сидела на табурете, вцепившись в подол платья, ее глаза были красны от слез. Лидия открыла рот... Марфа резко поднесла палец к губам:

-Тшшшш! Тише смерти!

Лидия сжала губы, вопросительно глядя на женщину. Та наклонилась так близко, что Лидия почувствовала запах дешевого мыла и страха. Шепот был едва слышен, губы почти не шевелились, но глаза горели отчаянной решимостью:

-Пока не заберут. Дня два-три потерпи. А пока… – она оглянулась на дверь, как загнанный зверь, – прикидывайся, что спишь. Поняла? Так спасешься от лишней дозы. И от его… «осмотров». Он ненавидит, когда бодрствуют. Видит в этом бунт.

Она кивнула на дверь, откуда уже доносился мерный, тяжелый топот – шаги палача, возвращающегося. Сердце Лидии бешено заколотилось. Она кивнула, едва заметно. Комок ледяного страха встал в горле. «Притворяться. Выжить.» Она резко зажмурилась, стараясь дышать ровно и глубоко, как в глубоком сне. Веки дрожали, но она сжала их сильнее. Где-то вдалеке, сквозь толщу стен, донесся глухой удар церковного колокола – один… два… Звук был похож на погребальный звон.

Топот остановился у двери. Дверь со скрипом отворилась. Холодный воздух коридора ворвался в палату.

- Ну? – голос доктора прозвучал как удар хлыста по открытой ране. Лидия почувствовала, как Марфа вся сжалась рядом.

-Все так же, батюшка-доктор, – ответила Марфа, голос дрожал, но звучал покорно-пластично. – Не приходит в себя. Дышит ровно, тихо… Как ангелочек…

Тяжелые шаги приблизились к койке. Лидия чувствовала его взгляд на себе – тяжелый, липкий, как смола, изучающий каждую ложбинку под одеялом, каждый мускул лица. Она замерла, изо всех сил подавляя дрожь, сжимая веки до боли, затаив дыхание.

«Не двигаться. Не дышать громко. Быть камнем.»

Холодный пот выступил на висках, сползая каплями за уши. Сердце колотилось так громко, что казалось, эхо разносится по всей палате. Запах мяты и формалина снова повис в воздухе, густой и удушливый.

- Хм… – протянул он после мучительной паузы, которая показалась вечностью.

– Хорошо. Пусть спит. – Шаги отдалились от койки. – Но смотри у меня, Марфа. – Голос понизился до опасного, змеиного шепота.

– Сообщишь мгновенно, как только шевельнется. И не вздумай меня обманывать. Иначе… – он не договорил, но в тишине прозвучало громче слов: «Сама окажешься на ее месте. Навсегда.»

- Слушаюсь, доктор. Слушаюсь- прошептала Марфа, и Лидия услышала, как тот развернулся и вышел, хлопнув дверью с таким звонким ударом, что задрожали стекла в раме. Его шаги затихли, растворяясь в гулкой дали коридора.

Только когда скрип половиц окончательно стих, Лидия осторожно, как вор, приоткрыла глаза. Марфа стояла у двери, прижав ухо к дереву, ее спина была напряжена, как тетива лука, готовая сорваться.

- Кто он? – выдохнула Лидия, голос сорвался на шепот, хриплый от напряжения. – Почему… почему вы его боитесь? И почему помогаете мне? - вопросы вырывались, спотыкаясь, полные страха и недоумения.

Сиделка медленно обернулась. В ее усталых, запавших глазах плескалась глубокая, старая боль, как в заброшенном колодце.

-Боится его вся эта больница, детка, – тихо сказала она, обхватив себя руками, будто от холода. – А я… я помогаю, потому что помню. Помню этот ужас. Я тоже когда-то была здесь пациенткой - она отвернулась, смахнула невидимую слезу тыльной стороной ладони. – Теперь спи. Или прикидывайся. Дни тут… долгие. Как вечность в аду.

Дни в больнице тянулись мучительно, сливаясь в серую, безвременную массу. Лидия почти не вставала с койки. Все силы уходили на изматывающую игру: притворяться беспомощной куклой, когда в палату заходил доктор или санитары. Малейшая попытка проявить осознанность – попросить воды, спросить о времени – тут же каралась уколом. Мутная, желтоватая жидкость в шприце вгоняла ее в тяжелый, кошмарный сон, полный теней и шепотов, или оставляла вязкую, изматывающую слабость, когда даже мысль давалась с трудом. «Тупая жестокость,» – думала она в редкие моменты ясности, лежа и глядя в потолок с паутиной трещин, похожих на карту безумия. «Доктором его не назовешь. Тюремщик. Палач. А Бродский… он купил это?» Мысли были ее единственным оружием и проклятием.

« И сиделка… Марфа…» Лидия наблюдала за ней украдкой. Женщина была тенью: тихая, быстрая, с вечно опущенным взглядом, избегающая разговоров. Она приносила пресную еду, теплую воду, меняла белье с профессиональной бесчувственностью, но в редких мгновениях, когда их взгляды случайно встречались, Лидия ловила в ее глазах вспышку чего-то – жалости? Предостережения? Казалось, в этом крыле, с его гулкой тишиной, нарушаемой лишь шагами доктора да скрипом дверей, они были вдвоем – узница и ее страж, связанные странным молчаливым договором страха и выживания. «Почему она осталась? Что держит ее здесь, в этом аду?».

Однажды, когда доктор долго не появлялся, а Марфа, сидя у окна, вязала что-то серое и бесформенное (рукавицы? носки для кого-то, кого уже нет?), Лидия не удержалась. Мысль о возможном спасении, о том, что муж должен наконец приехать, проскользнула сквозь отчаяние и вылилась в слабую, едва заметную улыбку, тень надежды, дрогнувшую на ее губах.

Марфа подняла голову. Ее взгляд, как радар, мгновенно нашел Лидию. Не было осуждения, только животная тревога.

-Смотри, – тихо, но с ледяной четкостью сказала она, откладывая вязание, как ненужный хлам. – Только перед ним не улыбнись. Никогда. Он это ненавидит. Видит в этом… вызов. Непокорность. И карает. Сразу. Жестко.

Лидия поспешно сглотнула, сгоняя улыбку, лицо снова стало маской отрешенности. В этот же миг из коридора донеслись странные, леденящие кровь звуки. Не тяжелый топот доктора и не шаркающие шаги санитаров. Это был прерывистый, влажный шорох, словно кто-то волочил мокрый мешок по каменному полу.

Или... или несколько пар ног двигались в жуткой, скользящей синхронности, как марионетки на одной нитке. Звук нарастал, неумолимо приближаясь к двери палаты, заполняя гулкое пространство коридора мокрым, хлюпающим шорохом, будто по камню волокли мешок с живыми лягушками. Марфа замерла, как окаменевшая. Вязание выскользнуло из ее рук, серый клубок покатился по полу с глухим стуком. Ее лицо, и без того бледное, стало мертвенно-белым. Глаза, широко раскрытые от чистого, животного ужаса, прилипли к двери. Рот полуоткрылся в беззвучном крике. Она не дышала.

Лидия, притворяясь спящей, почувствовала, как ледяные иглы страха пронзили все тело. «Что ЭТО?» Сердце колотилось так бешено, что боль отдавала в виски. Она едва сдерживала дрожь, впиваясь ногтями в ладони под одеялом. Звук за дверью стих. Наступила гнетущая, звенящая тишина, тяжелее свинца. Далекий церковный звон умолк. Даже вечный скрип половиц затих. Казалось, сама больница затаила дыхание, замерла в ожидании чего-то невыразимо страшного.

Топот в коридоре. Резкое зажмуривание. Лидия инстинктивно вжалась в подушку, стараясь дышать ровно, как мертвая. Дверь палаты медленно, со скрипом, словно против своей воли, отворилась.

Марфа издала тихий, сдавленный стон, отшатнувшись к стене, прижимаясь к ней всем телом, будто пытаясь провалиться сквозь штукатурку. Ее глаза были полны немого отчаяния. В проеме стояли две фигуры. Не доктор, не санитары. Высокие, неестественно прямые, застывшие, как изваяния.