«Он ушел... а потом... потом граф позвал мадам Анжелику в кабинет. Дверь закрыли, но не до конца... Я... я проходила мимо... несла белье...» – Мари замолчала, боясь продолжать.

«И подслушала?» – тихо спросила Елена.

Мари кивнула, снова расплакавшись. «Они... они шептались... Граф сказал... что теперь, когда у них есть оригинал завещания... вы... вы никогда не должны о нем узнать. Что его надо спрятать очень надежно... иначе... они все потеряют».

Елена ощутила, как лед сковывает ее изнутри. Так близко... Они были так близки к уничтожению ее будущего еще тогда!

«Я... я запомнила, где они его спрятали... под одной из колонн в кабинете... там есть щель...» – продолжила Мари. – «А потом... потом утром... когда мсье Филипп за завтраком сказал... что ему дали развод... и что он хочет...» – девочка покраснела до корней волос, – «...хочет вашу брачную ночь... я поняла. Я поняла, что этот документ... ваше единственное спасение. Что если не сейчас... то никогда.»

Она всхлипнула. «Я прокралась... когда все были заняты... достала его из-под колонны... Я видела, куда прятал граф! И... и отдала вам... в ту ночь... когда он...»

«Почему так поздно, Мари?» – спросила Елена, и в ее голосе не было упрека, только боль. «Почему не раньше?»

«Он... он проверял!» – выдохнула Мари, и в ее глазах был настоящий ужас. «Мсье Филипп... каждый вечер заходил в кабинет... проверял, на месте ли... Я боялась подойти! Только... только последние дни перестал так часто смотреть... И я... я решилась... Простите! Простите, что так поздно! Это моя вина! Если бы я... если бы я не струсила тогда... может... может ничего бы этого не случилось...» – Рыдания душили ее.

Елена встала, подошла и обняла дрожащие плечи девочки. «Нет, Мари. Не твоя вина. Ты спасла меня. Ты рисковала всем. Спасибо тебе.» Она прижала голову Мари к своему плечу, чувствуя, как та мелко дрожит. «Ты очень храбрая. И я никогда не позволю ему тебя тронуть. Никогда.»

Елена еще крепче обняла девочку, давая ей почувствовать защиту и благодарность, пока рыдания постепенно стихали. «Теперь иди, спи, моя храбрая девочка,» – прошептала она, мягко высвобождаясь и ласково проводя рукой по волосам Мари. – «Сегодня ты сделала все, что могла. Иди.»

Мари кивнула, вытерла последние слезы рукавом и, бросив на хозяйку полный преданности и облегчения взгляд, неслышно скользнула в дверь гардеробной.

Елена осталась одна. Признание Мари висело в воздухе тяжелым, ядовитым облаком. Слова о подслушанном заговоре, о спрятанном завещании, о том, что Филипп проверял его каждый вечер, бились в висках, не давая уснуть. Комната, с ее теплом и кажущейся безопасностью, вдруг стала тесной, душащей. Ей нужен был простор, тишина, книги – что-то, что помогло бы переварить этот новый пласт ужаса, собрать мысли. Библиотека. Там, среди старых фолиантов, под сенью мудрости прошлых веков, может быть, она найдет хоть каплю спокойствия, чтобы обдуть план.

Елена накинула темную шаль поверх ночной сорочки – призрачная тень в полумраке коридоров. Спускаясь по лестнице, она чувствовала, как каменные плиты холодеют под босыми ногами, как каждое эхо ее шага отдается в пустых залах. Воздух был густым и спертым, пропитанным запахом воска, пыли и… чего-то еще. Тревоги.

Она уже направлялась к библиотеке, когда увидела его. Тонкую щель света под дверью кабинета Анжелики. И голоса. Приглушенные, но яростные. Пьяный баритон Филиппа и резкие, шипящие ноты его матери. Ледяная крепость внутри Елены сжалась в бронированный кулак. Она прижалась к холодной стене, слившись с глубокой тенью от огромной китайской вазы. Дыхание замерло.

«…Совсем девке мозги отшиб своими домогательствами!» – несло из щели голос Анжелики, полный яда и раздражения. «Целый день меня доканывала! Не давала прохода! Все грезила тобой, я даже с мигренью от ее влюбленного щебетания слегла! Теперь по бардельным девкам ходи. Её не трогай».

Тишина. Потом пьяное, недовольное бурчание Филиппа: «Елена мне стала не интересна. И я не виноват, что мой брат Гаспар не мог удовлетворить свою жену, что она как кошка теперь ластится ко мне!» В голосе его не было прежней самоуверенности, только усталое раздражение и отголоски похмелья.

«Интересна, не интересна – не важно!» – отрезала Анжелика. Голос ее стал как стальной прут. «Свадьба будет, и чем быстрее, тем лучше. Ее состояние должно перейти к нам. А то если она окончательно свихнется, все перейдет к приюту. Сыграем свадьбу, а потом можно ее к Клеманс отправить. В тишине монастырских стен… одумается. А до этого», – тут голос стал притворно-мягким, но с ледяной подкладкой, – «будь с ней нежнее. Елена точно умом тронулась. И больше никаких близостей. Не хватало, чтобы она еще понесла.»

Филипп глухо выдохнул: «Понял.»

Дверь кабинета резко распахнулась. Филипп, шатаясь, вышел в коридор. Он не заметил Елену, прижавшуюся за вазой, ставшую частью темноты и немым свидетелем его позора. Его обычно безупречный вид был смят, взгляд мутный. Он прошел мимо, тяжело дыша, унося с собой запах перегара и разочарования. Вслед за ним вышла Анжелика, строгая и неумолимая, как судья. Она бросила последний пристальный взгляд в темноту коридора, но ее зрение, привыкшее к свету кабинета, не различило силуэт в тени. Они ушли, оставив после себя ледяное эхо предательства.

Елена осталась одна. Страх, настоящий, животный, сжал ее горло ледяными пальцами. К Клеманс… В монастырь… После свадьбы… Слова матери Филиппа бились в висках, как молотки. Ледяная крепость дала трещину, сквозь которую хлынул ужас. Она прижала ладони ко рту, чтобы не закричать. Бернар… Завтра Бернар… Мысль о верном управляющем была единственным якорем. Глубокий вдох. Резкий выдох. «Не сейчас. Страх – это враг. Он парализует. Двигайся».Ей нужно было вернуться в комнату. Переждать. Дожить до утра.

Она осторожно выскользнула из-за вазы, ступая бесшумно, как кошка. Прошла мимо двери Филиппа. И тут – скрип. Дверь его спальни приоткрылась. Филипп стоял в проеме, прислушиваясь к ночной тишине. Его взгляд, еще пьяный, но уже настороженный, метнулся по коридору. И наткнулся на нее.

В его глазах мелькнул не просто испуг, а настоящий, первобытный страх. Призрак. Призрак той, чьи тайны он только что обсуждал. Худая, бледная, в ночной одежде, она казалась воплощением его дурной совести.

Мысль пронеслась в голове Елены молнией. «Роль! Сыграть роль до конца!» Ледяная крепость сомкнулась, трещина замерзла. Внутри нее вспыхнуло одно имя – Лео. Его холодная расчетливость, его умение очаровывать и лгать. «Он бы так смог». Тело вспомнило прикосновение, запах – волна тошноты. «Отделись. Это спектакль. Ты – актриса. Он – мишень». Она сжала пальцы в кулаки, впиваясь ногтями в ладони – боль стала якорем в «сейчас».

«Филипп! Любовь моя!» – вскрикнула она срывающимся, истеричным шепотом, который эхом разнесся по коридору. И бросилась к нему, раскинув руки, как к единственному спасению. «Я не могла спать! Ждала тебя! Всю жизнь ждала!»

Он отпрянул, как от гадюки. «Елена! Отстань!» – зарычал он, пытаясь оттолкнуть ее цепкие руки. Но она вцепилась в его халат, прижимаясь всем телом, симулируя дрожь страстного ожидания.

«Ты – любовь всей моей жизни! Моя судьба!» – орала она уже во весь голос, намеренно истерично, закатывая глаза. Ее голос, пронзительный и неестественный, разорвал ночную тишину замка. «Не отпущу! Никогда!»

«Мама! Помоги!» – завопил Филипп в настоящей панике, отбиваясь. Страх в его глазах сменился паникой. «Она окончательно спятила!»

Дверь Анжелики распахнулась мгновенно. «Что происходит?! Господи!» – ее крик был полон гнева и… того же страха. Она увидела сцену: сын, отчаянно пытающийся отлепить от себя исхудавшую фигуру в ночной сорочке, а та – вцепившуюся в него с безумной силой и кричащую о любви. «Врача! Срочно врача!» – завопила Анжелика, уже не скрывая ужаса.