Лидия стояла у края, пальцы впились в шершавые поручни. В одной руке – почерневший, потухший оберег Григория, холодный и мертвый, как галька. В другой – мешок. Он тянул руку к земле невыносимой тяжестью – весом сгоревшего дома, материнских слез в дневнике, Лениного плюшевого мишки, ее исковерканной жизни.

- «Как хорошо, что Гриша сразу продумал защиту, чтобы доказательства не намокли» - пронеслась фраза в голове Лидии.

Раненая Верея сидела на мешках с зерном, стиснув зубы. Она рвала подол плаща, пытаясь стянуть тугую повязку на бедре. Кровь проступала сквозь грубую ткань, темное пятно расползалось по мокрой палубе – цена прохода, заплаченная молчаливым Дедалом.

Капитан стоял у руля, фигура в протертом брезенте казалась высеченной из серого камня города. Его запавшие глаза скользнули по Лидии – немой вопрос и вечное предостережение.

– Крыша, – прохрипела Верея, пытаясь встать, опираясь на борт. – Сперва крыша. Потом… – Она махнула рукой в сторону каменного чудовища. – «Потом разберемся.» Попытка улыбнуться превратилась в гримасу боли. «Хотя бы не клиника Моргана.»

– Крыша? – Лидия повернулась, взгляд остекленевший. – Где?

– Временное пристанище. Если… если я смогу связаться с семьей…

– Семьей? – Голос Лидии был тихим, но как натянутая струна. – Коробейников? Когда ты собиралась сказать?

Верея встретила ее взгляд. Боль и вина отразились на ее лице.

– Долгая история. Расскажу, как окажемся в безопасности. Обещаю.

– Хорошо, – отрезала Лидия, голос безжизненный. Она разжала пальцы, сведенные судорогой. Рука не дрогнула, когда она протянула мешок. Внутри все было выжжено – лишь ледяная ярость вместо крови и холодная тяжесть «гостя» на дне души.

Три дня на «Тумане» слились в серый кошмар. Баржа плыла мимо дымящих труб-глоток чудовищ, обгорелых мачт сплавного леса, грязных городов-спутников. В трюме, куда их отвел Дедал, пахло крысами, сыростью и старым зерном. Воздух спертый, густой. Лидия и Верея ютились на мешках за гнилой брезентовой перегородкой. Тишину нарушал скрежет корпуса, шаги на палубе и тяжелое дыхание Вереи, боровшейся с лихорадкой.

Первый день Верея металась в полудреме. Рана воспалилась. Жар пылал под кожей. Она бормотала бессвязно – о «сетях Старших», «маске енота», звала «Гришу». Лидия, с распухшей лодыжкой, промывала рану скудной водой. Разговоров не было. Только взгляды – боль, усталость, недоверие. Оберег – мертвый груз. «Гость» дремал, изможденный, но его присутствие – холодная тяжесть на сердце.

На вторые сутки жар спал, сменившись ледяной слабостью. Глаза Вереи, запавшие и лихорадочные, встретили жесткий взгляд Лидии. Молчание повисло густое, как смог.

– Расскажи. Всю правду. Сейчас. – Голос Лидии хриплый, не допускающий возражений. – Пока он не выбросит нас за борт.

Верея закрыла глаза, сглотнув ком в горле. Тень от волны скользнула по ее лихорадочному лицу. Когда она заговорила, слова вырывались с трудом, прерываясь хриплым дыханием:

– Совет Теней... Коробейники. Я их «глаза и уши» в Городе N. – Она открыла глаза, встретив ледяной взгляд Лидии. – Долг... заставил молчать. Годами. – Пауза. Скрежет корпуса о мель заполнил тишину. – Сожалела. Каждый день. Но... предупредила Алексея о ловушке. Вытащила тебя из клиники Моргана. – Верея сжала кулак на колене, костяшки побелели. – Не оправдываюсь. Предала молчанием. Но... – Ее голос окреп, стал резче. – Не предам сейчас. Мы в одной лодке. Буквально.

-Мы еще выясним, как ты оказалась там. Ведь по изначальному плану, ты должна быть в другой части больницы… Ладно, я выясню потом.

Лидия не шелохнулась. Только холодная тяжесть в груди сжалась туже, отозвавшись ледяной иглой в виске. Гость почуял смятение. Она кивнула, коротко, резко – движение головы палача.

– Значит, война. И с твоей семьей.

– Нет! – Верея резко встряхнула головой, застонав от боли в бедре. – Их поставили перед фактом. Знаю... ответ уже ждет в столице. Убежище.

– Хорошо, – отрезала Лидия. Голос плоский, как доска. Признание, не прощение. Констатация поля боя.

На третий день воздух стал кристально чистым. Исчезли последние следы пыли и копоти, уступив место свежести. Появился гул – но не угрожающий, а ровный, жизненный, исходящий отовсюду: от оживленных набережных, из глубины ухоженных улиц, из самого прозрачного воздуха. На горизонте, затмевая все, вознесся к небесам легкий, сияющий силуэт Собора Святой Софии Премудрости Имперской

Верея, опираясь на стену, пробовала размять ногу – тупая боль отозвалась в бедре. Лидия наступила на больную лодыжку – острота сменилась тяжелой ноющей пульсацией. Они молча готовились.

Дедал принес грубую, сухую одежду – простеганные куртки, толстые штаны, платки для лиц.

– Там, – кивнул он в сторону смога, – сожрут, если узнают. Быстро. – Его совет был краток и мрачен, как речная вода.

Гость внутри Лидии зашевелился сильнее. Не паника. Нетерпение. Предвкушение. Ядро Ричарда в ее груди чуяло близость логова хозяина – тянуло к тем чудовищным газгольдерам, как магнит к железу. Лидия сжала потухший оберег в кармане. Григорий...

– Готовь мешок, – сказала она Верее, глядя на грязный холщовый сверток. Голос – скрип несмазанных ворот. Внутри – выжженная пустота, лишь ледяная ярость и холодная тяжесть гостя.

Верея кивнула, лицо осунувшееся. Пальцы, дрожащие от слабости, с трудом развязали узел. Внутри – дневник матери, аптекарская ведомость с печатью «Безупречного Наследия», отчет Григория о пепле... Жалкий сверток – сгоревшая жизнь, ключ к мести.

– Держи, – Верея протянула мешок. – Ты... крепче. – В глазах мелькнуло что-то – вина? Или страх?

– Не уверена... я удержу, если... станет хуже. – Она коснулась повязки – пятно влаги проступило сквозь ткань.

Лидия молча взяла мешок. Тяжесть обожгла пальцы. Вес сгоревшего дома. Вес материнского проклятия. Вес Лениного доверия, обращенного в пепел. Она прижала сверток к груди, как щит. Гость встрепенулся, почуяв боль в дневнике. Холодная волна пробежала по спине.

– Тогда держись, – отчеканила Лидия, не глядя на подругу. Взгляд прикован к пирсу в предрассветной мгле. – Как в туннеле. Шаг за шагом. Пока... не отдышимся.

«Туман» глухо ткнулся корпусом в прогнившие сваи. Скрип. Лязг цепи. Запах гнили, мазута и сырости ударил в нос, чистый воздух и яркое солнце.

Дедал у борта. Махнул рукой к шатким сходням. Жест краток:

-Убирайтесь.

Первые шаги по чистым доскам – ад. Лидия ковыляла, каждый шаг на больную ногу – белый огонь до виска. Стиснула зубы. Верея, бледная как смерть, вцепилась ей в плечо, пальцы дрожали, дыхание свистело. Кровь просачивалась сквозь повязку, темнея на досках.

Двигались медленно, как раненые звери, по шатающемуся пирсу. Погода в столице была солнечной. После удушья Города N, пропитанного болотным смрадом и угольной гарью, столица встретила их чистотой, поражавшей до слез.

Доминантой парил над городом Собор Святой Софии Премудрости Имперской, которую девушки увидели с баржи. Но это была не мрачная громада, а легкое, устремленное ввысь сооружение. Его знаменитые купола, покрытые настоящим сусальным золотом или ослепительно белой керамикой, ловили каждый солнечный луч, превращаясь в маяки. Стены, облицованные теплым, медовым мрамором и украшенные подлинными мозаиками дышали древним спокойствием. Стройные минареты не дымили, а лишь отбрасывали ажурные тени на вычищенные до блеска площади. Это был храм света и порядка, сердце ухоженной империи.

Гавань Золотого Рога сверкала бирюзой. Вода была прозрачной, отражая белые корпуса яхт и элегантных пароходиков с начищенными медными поручнями. Свежая рыба с утреннего улова, соль, дерево причалов и едва уловимый аромат кофе и специй из прибрежных кафе. Порядок царил абсолютный: грузчики в опрятной форме, четкие очереди у причалов, белоснежные яхты клуба на отдельной акватории. Ни криков, ни хаоса – размеренный ритм хорошо отлаженного механизма.

От гавани вверх вели не крутые лестницы, а пологие, широкие проспекты и бульвары, затененные стройными кипарисами и платанами с подстриженными кронами. Тротуары выложены гладкой плиткой, по ним приятно было идти даже больной ноге. Дворцы знати не прятались за стенами, а гордились своими фасадами: резные каменные кружева на окнах, уютные внутренние дворики, виднеющиеся сквозь ажурные решетки, где журчали фонтаны и цвели розы. Даже в рабочих кварталах царила чистота: фасады аккуратных кирпичных домов выкрашены в пастельные тона, мощеные улочки подметены, на подоконниках – цветы в горшках. Повсюду маленькие кафе с теневыми навесами и столиками на улице, откуда доносился аромат свежей выпечки и густого кофе.