Выбор был сделан.

[ image11 ]

***

Воздух в лаборатории Григория был густ и сложен, как хороший парфюм, но пахло не цветами, а озоном, старой бумагой и горьковатой полынью, что тлела в бронзовой курильнице для отпугивания нечисти. Две магические лампы под зелёными абажурами отбрасывали на стены, заставленные стеллажами с книгами и склянками, беспокойные, пляшущие тени. На массивном дубовом столе, под ярким лучом сфокусированного светильника, лежали улики: обугленный лоскут, пробирки с пеплом, эскизы зловещего узора. Григорий, сняв сюртук и закатав рукава, склонился над микроскопом, его пальцы в тёмных перчатках аккуратно поворачивали винт. Верея сидела на высоком табурете, закутавшись в потёртый плед, и читала вслух из дневника своей матери, её голос был ровным, но в нём стояла неизбывная усталость. Это было их святилище. Их последний бастион.

И дверь в эту крепость с треском распахнулась.

Не постучав.

На пороге стояли двое. Не городская стража. Двое слуг в ливреях глубокого индиго, расшитых серебряными нитями — цвета клана Коробейников. Их лица были непроницаемы, как маски. За ними в тёмном коридоре, маячила испуганная физиономия домовладельца.

Воздух в лаборатории мгновенно застыл. Гул приборов сменился звенящей тишиной.

Старший из слуг, мужчина с седыми висками и взглядом ледяной воды, шагнул вперёд. Он держал в руках не оружие, а небольшой ларец из чёрного дерева.

— Верея Коробейник, — его голос был гладким и безжизненным, будто он читал погребальную молитву.

Верея медленно встала. Плед соскользнул с её плеч на пол, но она не заметила. Все её существо напряглось, как струна.

— От имени Матери и Совета Старейшин клана Коробейников, — продолжил слуга, — тебе передают сие.

Он открыл ларец. Внутри на чёрном бархате, лежала не драгоценность, а горсть сухой, серой соли и сломанная серебряная игла.

Григорий резко выпрямился. Он понял мгновенно. Это был старейший ритуал. Соль — символ отречения от общего хлеба. Игла — разорванные узы крови.

— Что это значит, Адам? — голос Вереи дрогнул, выдавая её страх.

— Это значит, — слуга по имени Адам отчеканил каждое слово, — что отныне для тебя закрыты двери домов Коробейников. Ты лишена имени, защиты и наследства. Кровь твоя для нас — как вода. Тень твоя для нас — как пустота.

Он сделал паузу, дав этим словам вонзиться в самое сердце.

— Ты более не наша кровь. Ты — никто.

Он повернул ларец и высыпал соль с иглой на каменный пол уног. Жест был невероятно оскорбительным, полным древнего, сакрального презрения.

[ image12 ]

Верея стояла, не двигаясь, белая как мел. Казалось, она вот-вот рухнет. Григорий шагнул к ней, но его остановил домовладелец, который, подгоняемый слугами, просунул в дверь своё перепуганное лицо.

— Господин Григорий... — залепетал он. — Я вынужден... Мне приказали... Аренда расторгнута! Сию минуту! У вас есть час, чтобы собрать ваши... ваши вещицы!

— На каком основании? — голос Григория прозвучал хрипло от сдержанной ярости.

— Основание? — перебил его второй слуга, молодой, с лицом, полным надменности. — Основание — распоряжение магистрата. Данное помещение подлежит... санитарной очистке. В нём обнаружены следы запрещённых алхимических и магических практик. — Он бросил взгляд на стол с пробирками, и его губы скривились в брезгливой ухмылке.

И тут Верея заговорила. Её голос, сначала тихий, набрал силу, и в нём зазвенела сталь, которую Григорий не слышал с тех пор, как они покинули столицу.

— Передай моей Матери, — она смотрела прямо на старшего слугу, и в её глазах горел уже не страх, а холодный, безудержный гнев, — что она сегодня не потеряла дочь. Она потеряла последнюю совесть своего гнилого клана. Я не «никто». С сегодняшнего дня я Верея. Только Верея. И этого имени мне достаточно.

Адам молча поклонился, жёстко и формально. Его миссия была выполнена. Слуги развернулись и скрылись в темноте коридора, уводя за собой дрожащего домовладельца.

Дверь захлопнулась.

Остались одни среди своих разбросанных улик, под тревожным светом ламп. Григорий подошёл к Верее. Он хотел её обнять, но она стояла недвижимо, глядя на рассыпанную у своих ног соль.

— Отняли у меня всё, Гриша, — прошептала она. — Имя. Семью. Кровь.

Григорий взял её за подбородок и мягко повернул её лицо к себе.

— Неправда, — сказал он тихо, но очень чётко. — Они отняли у тебя цепи. Теперь ты свободна. А всё, что действительно важно, — он обвёл рукой лабораторию, их общее дело, а потом положил ладонь ей на сердце, — всё это осталось с тобой. И со мной.

Верея закрыла глаза, и по её щеке скатилась единственная слеза, оставив чистый след на запылённой коже. Она сделала глубокий вдох, а затем открыла глаза. В них была решимость.

— Тогда нам нужен новый дом, — сказала она, и её голос больше не дрожал.

— И мы найдём его. Без их разрешения.

Она посмотрела на разбитый ларец на полу, а потом на свои дрожащие, но упрямые руки. Война из абстрактной стала осязаемой. И они оба поняли, что отступать некуда. Их крепость пала, но это означало лишь одно: пришло время идти в наступление.

[ image13 ]

***

Воздух в подвале нового особняка был густым и тяжёлым, словно выпавшим в осадок от перенапряжения. Пахло остывшим оловом, горькой полынью от защитных оберегов и едкой озонной свежестью — следствием только что случившегося. На столе, отодвинутом к стене, лежали обломки прибора Григория — хрустальная линза с паутиной трещин, оплавленные медные провода. Сам он, бледный, с затуманенным взглядом, молча собирал осколки, словно археолог на месте катастрофы.

Лидия сидела на единственном стуле, прислонившись спиной к прохладной каменной кладке. Руки её безвольно лежали на коленях, и она чувствовала, как мелкая, ни на миг непрекращающаяся дрожь проходит по её запястьям и щиколоткам. Это было не просто усталость. Это было опустошение, выскабливание. Как если бы из неё выдернули позвоночник и все нервы разом, оставив лишь пустую, тонкую оболочку. Но сквозь эту физическую немощь упрямо пробивалось тёплое воспоминание — твёрдая рука Дмитрия на ее талии, его голос, сказавший на ухо перед уходом: «Я вернусь. Держись». Это была её точка опоры.

Она только что впервые попыталась не просто выплеснуть тёмный сгусток, а направить его с хирургической точностью, как они и договорились. Целью был инертный кристалл, привезённый Григорием с болотных отмелей. Получилось. Кристалл не взорвался — он испарился, оставив после себя лишь призрачное, сизое пятно на поверхности дубового стола и запах раскалённого кремния.

И теперь, сквозь свинцовую волну истощения, к ней пробивалось Нечто Иное. Не голос, не образ. Фон. Эмоциональный резонанс того, к чему она прикоснулась.

Сначала — просто привкус. Медный, как кровь, но с неприятным оттенком старой, стоячей воды. Был не у неё во рту, а где-то в самой глубине сознания. Затем — тактильное ощущение. Шевеление. Не внутри неё, а рядом, будто мириады невидимых щупалец медленно обшаривали комнату, скользили по её коже, цеплялись за края её опустошённой воли.

Она ждала ужаса. Того леденящего страха, что сопровождал каждое проявление сгустка. Но этого не было. Был лишь холодный, безразличный анализ, проступавший сквозь усталость.

«Скучно...»

Мысль была не её. Она всплыла, как пузырь со дна чёрного озерца. Чужеродная, тягучая, лишённая каких бы то ни было эмоций, кроме всепоглощающей, вековой пресыщенности.

«...Опять. Одна и та же нота. Ярость. Боль. Предсказуемо. Как жуётся одна и та же безвкусная дрань...»

И за этим — провал. Бездна. Не злобы, не ненависти. Голода. Ненасытного, тоскливого, пронизывающего саму ткань реальности. Это был не голод льва, жаждущего свежей крови. Это был голод существа, тысячелетиями питавшегося прахом и пеплом, уже забывшего вкус чего-либо иного, но оттого тоскующего лишь сильнее. Это был голод, который не мог утолить ни Ричард со своими ритуалами, ни тётушки с их интригами.