«Найди», — приказала она сгустку, вызывая в памяти сладковато-горький, миндальный запах полыни — аромат доктора Ворга.

Тёмная энергия внутри дрогнула и сфокусировалась. Щупальце внимания, острое, как игла, потянулось в пространство за стенами. Ничего. Ворг был далеко или умел скрываться. Но факт оставался фактом — он откликнулся на приказ.

Она резко оборвала связь. Темнота отхлынула, оставив после себя свинцовую усталость. Она тяжело дышала, опершись о резной комод, но на её бледных губах играла чуть заметная улыбка. Не торжества, а холодного, безрадостного удовлетворения. Это было возможно.

Дверь открылась без стука. На пороге стоял Дмитрий. Он был без сюртука, в расстёгнутой рубашке, его серебристая кожа мерцала в тусклом свете, пробивавшемся сквозь шторы. Взгляд, мгновенно оценив её бледность, след крови под носом и расширенные, ещё не пришедшие в норму зрачки, стал острым, как клинок.

— Лидия, — его голос был низким, в нём не было упрека, лишь мгновенная, животная тревога. Он пересёк комнату двумя шагами. Его руки схватили её за плечи, не больно, но твёрдо, с той силой, что заставляла трещать кости, заставляя посмотреть на себя. — Что ты сделала?

В его прикосновении не было ничего от холодного аристократа из Зала Совета. Была грубая, почти первобытная потребность убедиться, что с ней всё в порядке. Это касание, такое знакомое после прошлой ночи, было сильнее любого заклинания.

— Я… экспериментировала, — выдохнула она, всё ещё чувствуя слабость в ногах, но находя опору в его руках.

— С этим? — в его глазах вспыхнула ярость, но не на неё. На ту угрозу, что таилась в ней, на ту часть системы, что могла её забрать. — Я чувствовал… как воздух в доме изменился. Пахло статикой и озоном, как перед бурей. Я думал…

— Ты думал, они снова здесь? — покачала головой, пальцы легли поверх его, сжимавших плечи. — Нет. Это была я.

Он внимательно вглядывался в её лицо, ища признаки безумия, одержимости. Но находил лишь ту же стальную решимость, что виделась ему в глазах соратницы накануне.

— Это безумие, — прошептал он, но его руки не отпускали её. — Играть с их ядом. Он может сжечь тебя изнутри.

— Он уже внутри, Дмитрий. С самого моего рождения. Лишь решила перестать быть сосудом и стать рукой, которая держит клинок.

Его пальцы сжались сильнее, он притянул её ближе, так что их лбы почти соприкоснулись. Его дыхание, с примесью виски и полыни, смешалось с её дыханием.

— Не позволю им забрать тебя, — его голос был хриплым шепотом, полным той же ярости, что горела в нём, когда он вбивал её в стену своей страстью. — Только что нашёл тебя. Настоящую.

Эти слова ударили в неё сильнее, чем любая логика. Они обезоружили. В её глазах на мгновение дрогнула холодная броня, обнажив ту самую уязвимость, что он видел в ней первой.

— Тогда помоги мне, — тихо попросила она. — Не останавливай меня. Научи меня тому, что знаешь. О них. Об их природе. Будь моим якорем, когда этот… «сгусток»… попытается утянуть меня на дно.

Он закрыл глаза, и она видела, как под тонкой кожей век бьётся нерв. Внутренняя борьба. Страх потерять её столкнулся с пониманием, что иного пути просто нет.

Когда он снова посмотрел на неё, в его бездонных глазах читалось не просто согласие. Читалось принятие. Принятие её выбора, силы, — как части той целой, сложной женщины, которую, против всех правил и логик, желал больше жизни.

— Хорошо, — одно-единственное слово, сказанное с тяжёлым выдохом. Но в нём был весь вес его обещания. Рука скользнула с её плеча на шею, пальцы впутались в волосы. — Но с одним условием. Ни шагу без меня. Ни одной попытки в одиночку. Ты слышишь? Мы делаем это вместе. Или не делаем вовсе.

Это был не приказ. Это была просьба. Просьба человека, который впервые за долгие годы боялся по-настоящему.

Лидия кивнула, не в силах вымолвить слово. Позволила ему притянуть себя к груди, прислушиваясь к стуку его сердца. Оно билось часто и громко. В этом ритме не было ничего от холодного порядка Старших. В нём была вся хаотичная, живая правда. И в этой правде она черпала силы для своего опасного пути. Теперь у неё был не просто союзник. У неё был человек, ради которого стоило рискнуть, чтобы выжить. И чтобы победить.

[ image9 ]

***

Кабинет, бывший некогда символом их временного убежища, теперь напоминал склеп. Воздух был спёртым и холодным, будто камин, чьё мраморное чрево оставалось тёмным и пустым, вобрал в себя всё тепло вместе с последними надеждами. Дмитрий стоял у огромного окна, в которое бился слепой, желтоватый городской туман. Он не видел ни смутных силуэтов газовых рожков, ни мокрого блеска булыжников — лишь густую, ядовитую муть, точь-в-точь как его будущее.

На столе, заваленном бумагами с гербовой печатью — немыми свидетелями его стремительного падения, — стоял недопитый хрустальный стакан. Виски в нём давно потеряло свой золотистый оттенок, выцвел до цвета болотной жижи. Где-то в глубине дома тикали напольные часы, и каждый их отмеренный удар звенел в висках, как молоточек, забивающий гвоздь в крышку его политического гроба.

Ее приход не возвестил ни скрип двери, ни чьи-либо шаги. Просто материализовалась в полумраке комнаты, словно сгустившийся из самого воздуха запах ладана, воска и влажной шерсти — фирменный аромат рода Бродских. Лилит. Она была облачена в платья цвета морской бездны, и в скупом свете ее кожа отливала мертвенным, серебристо-сизым перламутром, выдавая древнюю, нечеловеческую кровь.

Лилит же, не сводя с Дмитрия неподвижных, рыбьих глаз, подошла к его письменному столу. Её платье зашуршало, словно чешуя. Она не стала ходить вокруг да около. Часы учтивости и светских условностей истекли.

— Смотри-ка, племянник, — её голос, обычно сладкий и булькающий, теперь был сухим и острым, как лезвие бритвы.

— Сидишь в своём новом гнёздышке, как сова на пепелище. Удобно?

Дмитрий не обернулся. Он видел её отражение в тёмном стекле — бледную маску с тёмными впадинами глаз.

— Что вам нужно, тётя? — его собственный голос прозвучал глухо и устало.

— Нам? Ничего. Это тебе кое-что нужно, Дмитрий. Последний шанс. Ричард Безупречный, в своей неисчерпаемой снисходительности, передал тебе предложение. Через нас. Видишь, как он ещё ценит наш род.

[ image10 ]

Она сделала паузу, давая словам просочиться в сознание, как яд.

— Все очень просто. Ты оформляешь развод. По причине её... ну, знаешь, невменяемости. Это ведь официально подтверждено, не так ли? Ты же сам постарался. — Губы Лилит искривились в подобие улыбки. — Затем публично объявляешь, что её пагубное влияние, её одержимость и клевета на городские устои стали причиной твоего падения. Ты был ослеплён, ты ошибался, но теперь прозрел.

— И что я получу за это предательство? — спросил Дмитрий, сжимая кулаки за спиной. Холод стекла будто проникал внутрь него.

— Всё, Дмитрий. Всё! — Лилит ударила узкой ладонью по столешнице, и хрустальный стакан звякнул, едва не упав. — Обвинения будут сняты. Твоё место в Совете вернут. Твоё имя будет очищено. Ариадна... — она произнесла это имя со сладострастным шипением, — ...всё ещё ждёт. Чистая кровь. Сильный род. Настоящее будущее. Всё, как и должно быть.

Она обошла стол, приблизившись к нему вплотную. От неё пахло тиной и увяданием.

— Или ты, — она почти прошептала ему в ухо, — предпочитаешь быть нищим изгоем? Конченым человеком, который променял вековую честь рода на бредни полоумной новосоветской выскочки, чью семью ты, если вдуматься, и сам предал, став соучастником её объявления безумной? Кто ты тогда, Дмитрий? Герой? Или последний дурак в этой истории? Я тебе изначально говорила, что не стоит этого делать.

Он, наконец, повернулся к ней. В его усталых глазах бушевала буря. Видел перед собой не тётку, а воплощение всей системы — удушающей, бесчеловечной, предлагающей спасительную петлю в обмен на душу. И в этот миг он понял, что его старый мир, мир Бродских, был не домом. Был изысканно обставленной тюрьмой. А Лидия... Лидия со своим огнем, болью и безумной верой в третий путь, была единственной, кто предложил ему ключ.