- Мы согласны- сказал пожилой мужчина, похожий на пескаря. Все остальные члены Совета единогласно кивнули.

***

Кабинет нового временного мэра дышал холодной роскошью и абсолютной властью. Ричард стоял у окна, наблюдая, как первые газовые рожки зажигаются в сгущающихся сумерках. Запах его дорогого одеколона смешивался с ароматом дорогой кожи кресел и едва уловимым запахом озона – след его скрытой магии.

Дверь открылась без стука. Вошел Дмитрий Бродский. Он походил на выброшенную на берег медузу – вялый, бесцветный. Плечи ссутулились, лицо под зеленоватым отливом кожи было землистым, изможденным.

Глаза, обычно косые и рассеянные, сейчас были запавшими, с темными кругами, наполненными такой немой мукой, что смотреть было невыносимо. Трость с потухшим перламутром глухо стукнула о паркет. За ним, как мрачные судьи, вошли Лилит и Лилибет. Их присутствие висело в воздухе тяжелее болотной трясины. Запах тины и морской соли от них казался особенно резким, перебивая даже дорогой одеколон.

– Дмитрий, – Ричард обернулся, его улыбка была безупречной, но в глазах не было тепла. – Тетушки. Прошу, садитесь. – Он указал на кресла. – Выглядишь... будто через тебя паровоз проехал, друг.

– Что ты хочешь, Ричард? – голос Дмитрия был хриплым, как скрип несмазанных ворот. Он не сел, оперся на трость. – Болтать не пришел.

– Прямота. Ценю, – Ричард кивнул, делая вид, что не замечает вызова. Он подошел к столу, взял стопку аккуратно подшитых документов. – Понятно твое положение, Дима. Позор жены... трагедия ее семьи... давление, как паровой пресс... и, конечно, – его взгляд скользнул по теткам, – забота о репутации древнего рода Бродских. Тяжела шапка Мономаха, а?

Лилит фыркнула, звук напоминал выдох раздраженного кита. Лилибет достала записную книжку, бормоча: «Шапка... пресс... позор...»

– Существует выход, – продолжил Ричард, кладя документы перед Дмитрием. – Чистый. Эффективный. – Он открыл верхний лист. «Ходатайство о признании Лидии Алексеевны Бродской (урожденной Штокман) недееспособной вследствие глубокого психического расстройства.» – Его палец ткнул, как шило, в следующий документ.

– «Прошение о назначении опекуна над личностью и имуществом недееспособной Л.Д. Бродской.» В графе «Предлагаемый Опекун» стояло пока пусто, но место это пахло Ричардом Безупречным. Ричард положил сверху третий документ – выписку из протокола клиники «Серебряный Ключ» с подписью доктора Моргана: «Диагноз: Острое магически индуцированное расстройство личности с признаками опасности для себя и окружающих. Требуется постоянный надзор и изоляция.»

– Публичное отречение, – голос Ричарда звучал мягко, как шелковая петля,– Заявление от твоего имени, Дмитрий. О том, что ты, с тяжелым сердцем, вынужден констатировать: твоя супруга, под влиянием невыясненной темной магии или наследственной болезни, утратила рассудок. Что ее необъяснимая враждебность, истерики... – он многозначительно посмотрел на Дмитрия, – ...и возможная причастность к трагическим событиям в доме ее родителей, а ведь она была там незадолго до пожара, не так ли? Чертовски подозрительно...

- Ты просишь Совет взять на себя заботу о ней и ее... оставшихся активах

– Ради ее же безопасности. Ради спокойствия Города.

Дмитрий вздрогнул, как от удара.

– Причастность?! Да она их любила пуще жизни!

Образ Лидии – не яростной фурии с бала, а потерянной испуганной женщины в клинике – всплыл перед ним с мучительной ясностью. Ее глаза, огромные и темные, как омуты в час прилива, полные немого ужаса, когда Морган приближался с шприцем... Его пальцы впились в набалдашник трости так, что перепонки побелели, перламутр под ними слабо дрогнул, но не зажегся. Погас, как последний огонек в шторм.

– Это... бред сивой кобылы! – вырвалось у него хрипло, голос сорвался на шепот. – Она не... не могла! Она души не чаяла в них!

– Души не чаяла? – Лилит резко шагнула вперед, ее плавники-воротник зашуршали, как сухие водоросли. – Души не чаяла, которая чуть не спалила дотла наш род позором на балу? Которая возится с запретной магией? – Ее голос булькал ядом, слова обжигали, как щелочь

– Кто знает, что нашептывал ей ее «гость»? Кто знает, что она натворила в припадке безумия? Доказательств – кот наплакал? Нет их и против! Рисковать – себя не жалеть! Пятно на всех нас!

Лилибет забормотала, скрипя пером: «Пятно... риск... безумие... огонь... связь...» –вписала она невпопад.

– Тетушка права, Дима, – подхватил Ричард, его голос стал тише шипения газа из недожатого вентиля.

– Это не обвинение. Это... констатация факта. Факта риска. Риска, который ты больше не потянешь. Подмахни. Откажись. И род Бродских останется чист перед миром. Я ручаюсь. Старшие... – он сделал едва уловимую паузу, достаточную, чтобы в ней замерзла кровь, – ...будут удовлетворены. Их гнев минет твой порог. Ты спасешь рожу. Сохранишь то, что еще не утекло сквозь пальцы.

Он положил руку на плечо Дмитрия. Прикосновение было скользким и холодным, как чешуя дохлого угря.

– Иначе... волна смывает все. Тебя. Теток. Камни предков – в болотную жижу. Выбор за тобой, герцог. Порядок... – Он кивнул на документ.

ТЕМ ВРЕМЕНЕМ, ПОД ЗЕМЛЕЙ...

Тьма сжимала горло. Лишь пляшущий зайчик фонаря Вереи выхватывал из мрака покрытые зеленой жижей кирпичные стены. Воздух вонял гнилью, плесенью и вековой мерзлотой труб. Лидия шла, спотыкаясь о невидимые кочки под ногами, цепляясь за стену, липкую от сырости. «Черт, как же она выбилась из сил...» Слабость после клиники, адреналин, страх – все сплелось в один липкий ком. Она сжимала в одной руке мешок с доказательствами, в другой – холодный оберег Григория в кармане плаща. Камень едва теплился, глуша внутреннего «гостя», но против собственного тела – бессилен.

Тьма сжимала горло. Лишь пляшущий зайчик фонаря Вереи выхватывал из мрака покрытые зеленой жижей кирпичные стены. Воздух вонял гнилью, плесенью и вековой мерзлотой труб. Лидия шла, спотыкаясь о невидимые кочки под ногами, цепляясь за стену, липкую от сырости. Черт, как же она выбилась из сил... Слабость после клиники, адреналин, страх – все сплелось в один липкий ком усталости за глазами. Она сжимала в одной руке мешок с доказательствами (тяжелый, как гиря совести), в другой – холодный оберег Григория в кармане плаща. Камень едва теплился, глуша внутреннего «гостя», но против собственного тела – бессилен.

– Держись, Лида, – донесся сдавленный шепот Вереи из темноты впереди. – Еще пара поворотов – и река. Баржа ждет. Ее силуэт в темном плаще с капюшоном тонул в черноте, как уголь в пепле.

Вдруг – укол. Не в теле. Глубже. В самой задней стенке черепа. Ледяной, точечный, как жало ледяного скорпиона. За ним – волна тошнотворного холода, поползшая по позвонкам, как слизняк. Она вскрикнула, споткнулась и рухнула бы лицом в черную жижу, если бы Верея не вцепилась в нее мертвой хваткой.

– Черт! Что?! – Верея присела, как пантера, ее рука метнулась к бедру – к рукояти кинжала. Она швырнула луч фонаря по стенам, по воде под ногами – пусто. – Чуешь их? Говори!

Лидия, дрожа, как в лихорадке, еле дыша, не могла говорить. В голове стоял пронзительный визг, как ножом по стеклу, а сквозь него – не голос, а ощущение ледяной лупы на мозге. Присутствие. Холодное, всевидящее, знакомое. Ричард. Он здесь. Внутри. Смотрит. Его взгляд пронзил тьму, кирпич и плоть, нашел ее через имплант. Оберег в кармане яростно завибрировал, обжигая ладонь ледяным огнем, пытаясь возвести стену. Но давление нарастало, как приливная волна в узком заливе – неумолимое, сокрушительное.

– Он... видит... – прохрипела Лидия, захлебываясь гнилым воздухом. – Глаза... его глаза... везде...

– Держись, черт возьми! – Верея резко встряхнула ее, как тряпичную куклу. – Это Безупречный! Давит через эту дрянь в твоей башке! Григорий говорил! Борись, Лида! – Она рванула Лидию за собой, почти волоча по мокрому полу. – Шевелись! Они рядом!

Верея выдернула из-под плаща стеклянный шар с медными жилками. Резко тряхнула – внутри чиркнула синяя искра. Швырнула сферу за спину. ХЛОПОК! Не громкий, но ослепительный, как молния в погребе! Синий свет на миг выжег сетчатку, выхватив из тьмы три черные тени в двадцати шагах – маски, кожа, стальные когти в руках! Запах озона ударил в нос, как нашатырь.