Я встал из-за стола. Прошелся вдоль книжных шкафов. Рассеянно оглядел корешки старых книг. Опять прислушался к волнистым порывам ветра, к влажной поступи дождя. Он заглушал городской шум.

Я закрыл глаза. Представил, что ливень выхлестывает по моему телу. Забирает тревоги, растворяет в себе всю эту бессмысленную, напрасную суету. «Я лишь песчинка против бури, сметающей планеты».

– Мы пытались ее сжечь, залить хлорисом, изрубить топором, но это глупо, – продолжал я вслух. – Ведь там, между дверями, пустота. Там нет ни огня, ни настоек, ни оружия. Там нет ничего, кроме пустого пространства и одинокого стола. Ведь и комнаты наверняка появляются с приходом нового гостя, ведь это комнаты сознания. Значит… Закрыть дверь… Закрыть комнату… Закончить эту безумную историю… Историю, которую пишет Нитос. Уже двенадцать лет… Постой! – Я резко повернулся к Тенуину. – А если… А что, если мы все усложнили? Знаешь… отец часто говорил: «Ум играет с нами странные шутки. Заставляет искать сложные ответы там, где нужен простой. И порой десятку взрослых не решить задачу, с которой без труда справится ребенок. Это стремление все усложнять однажды приведет нас к гибели – в день, когда потребуется сделать последний, самый простой и самый ответственный выбор».

Я замер возле отопительного углубления в стене. Рассеянно посмотрел на пустую латунную поленницу.

– Ну как? – К нам в очередной раз заглянул обеспокоенный Громбакх.

– Мы должны просто закрыть книгу! – вскрикнул я, еще не до конца уверенный в своей догадке.

– Понятно… У вас тут веселуха, – буркнул охотник.

– Закрыть дверь. Закрыть книгу. Закончить историю. Сделать то, что должен был сделать Теор. Не убивать отца. Не выжигать из себя. Нет. Просто закрыть его историю. Оставить внутри, позволить ему там жить, но пойти дальше. Оставить эту книгу в прошлом. Пусть себе стоит на книжной полке, пусть напоминает своим корешком о том, через что мы прошли. Ведь мы все так и живем – в окружении корешков прожитых и закрытых книг. Так просто…

– Мозги не забудь прополоскать. – Гром понял, что мы еще не закончили, и, недовольный, ушел.

Я вернулся к столу. Схватил листок. Принялся неспешно выводить новую запись. Перечеркивал отдельные слова. Потом – целые строки. Наконец вычеркнул весь абзац. Начал заново. Перечитал. Остался недоволен. Смял листок. Взял другой. Заторопился, пустил чернильную кляксу. Со злостью смял и второй листок. Взял третий. Закрыл глаза. Постарался успокоиться, привести мысли в порядок. Прислушался к дождю за стенами дома. И написал: «Устав от долгого труда, перо отбросил Нитос. Захлопнул книгу, застегнул. Продел сквозь петли ремешок, стянул его негнущимся узлом. Последний вдох, последний выдох. Дверь закрыта. Ратуша забыла смерти, гниль и чернота исчезли вместе с памятью о том, что здесь случилось».

Когда Тенуин перевел эти строки, я застыл с занесенным пером.

– Что-нибудь не так? – спросил следопыт.

– Ты не думал, что мы… если мы закроем дверь, ведь это освободит все, что сейчас живет в Лаэрноре?

– Думал.

– А что, если Пожиратель – это вроде как естественная защита? Что, если это правильно, когда вырожденный город закрывается?

– Не все вырожденные города закрываются.

– Ну, значит, именно такие.

Я ждал, что Тенуин будет спорить. Скажет, что это дело кромешников, и, если Лаэрнор откроется, они сами с ним разберутся, что нам нужно думать о собственной жизни и не гадать, как все сложится потом. Но следопыт промолчал. Не сказал ни слова.

– Ладно… – вздохнул я. – Там разберемся.

С удвоенной кропотливостью перенес каждый штрих ворватоильских букв. Поставил последнюю точку и замер. Затаив дыхание, следил за тем, примется ли на странице новая запись.

Слова остались четкими. Чернила не выцветали. Но я не торопился ликовать. Склонился над книгой. Ждал. Не сразу заметил, что в библиотеке стало по-вечернему темно. Дождь стих. Вместо шума грозы – голоса. Кто-то ломился в прихожую, но сейчас меня это не беспокоило. Тенуин отскочил к двери. Вышел в зал.

Мои строки не исчезли. Прижились.

Библиотека окончательно погрузилась в сумрак. Я едва различал написанное. Встал из-за стола. Потянулся к мечу. Его не было на месте. Я растерянно посмотрел на пояс. Увидел меч. Тряхнул головой, не понимая, что происходит.

Шум за стенами домов. Ржание лошадей, окрики возничих. Смех. Звуки усиливались. Становились нестерпимо громкими. Смешивались в единый неразличимый гул – он волнами окатывал дом Нитоса, то стихал до шепотов, то надрывался клокочущим ревом. Я вновь попытался вытащить меч. Даже не смог уцепить рукоятку. Пальцы не слушались меня. Ноги ослабли. Голова кружилась. Опасаясь потерять сознание, я сел возле стола. Оперся спиной о его резные ножки.

Шум стих.

Тишина.

Темнота окончательно сгустилась. Ничего не видно.

– Тен? – позвал я, но не услышал своих слов. Совсем как в тумане Багульдина.

Заметил под дверью узкую полосу неестественного зеленого свечения. Закрыл глаза, но свечение не исчезло. Я еще несколько раз закрывал и открывал глаза. Настойчиво моргал. Не видел разницы. Зеленая полоска оставалась на месте. Она была везде, куда бы я ни повернул голову. Поднял к лицу руки. Заслонил глаза ладонями. Полоска осталась. Пальцами коснулся век и не смог понять, смежены они или нет.

Удар.

Еще один.

Все задрожало. Вернулся городской шум – теперь рваный, путаный; не удавалось различить в нем ни одного отдельного звука. Грохот каменного обвала. Казалось, дом вырвали, подняли над Авендиллом и стали трясти. Со стеллажей посыпались книги и свитки. Слетели портреты – их рамы глухо раскололись. Треснули стены. Со стола на меня упала чернильница, и чернила холодными струйками потекли за шиворот. Сам стол накренился, как и вся библиотека. Книги, колбы с проявляющей жидкостью летели прямиком в меня. Били по телу, по рукам. Рядом обрушилась люстра – слишком звонко, будто в ней было не меньше десяти витков чистейшего хрусталя.

С потолка что-то капало. Слизь. Или кровь. Чернила растекались по спине, покрывали ее тугой холодной пленкой.

Зеленая полоса затрепетала перед глазами. Из-под двери, перекрывая шум, вытянулся утробный вой – он усиливался, давил на виски, затягивал в глубь себя, будто я оказался в центре гигантского водоворота.

Закричал от боли в голове, но не услышал своего крика. На плечи опустились холодные липкие руки. Они пригвоздили меня к полу, не позволяли сдвинуться. Я уже не знал, сижу, лежу или стою. Только чувствовал, как пальцы чужих рук удлиняются – текут по моей груди тонкими леденящими струйками. Вой из-под двери поднялся до такой пронзительной, острой ноты, что стал неразличим, растворился в окружающей меня пустоте. А потом все резко оборвалось глухим хлопком.

Я открыл глаза.

Увидел под собой поросшую травой землю. Удивился. Поднял голову и сразу понял, где именно нахожусь. Дикая яма. Никаких сомнений. Передо мной – обшелушенное ограждение боевого круга. Раззявленные ворота загонов. И пустующие смотровые ряды, давно оглохшие от непривычной для них тишины.

Кое-где поблескивали скупые нити серебристой сети. Никаких струн. Только незначительные и почти не заметные обрывки ячеек.

Застыл. Не мог вспомнить, как и почему здесь оказался. Только что прятался под столом в библиотеке Нитоса, а теперь в одно мгновение перенесся на Белую площадь. Или мгновение было вовсе не одно?

Я поднял руки, чтобы сдавить себе лоб, но в испуге вскрикнул – отвел их от себя, будто они могли обжечь. Это были чужие, но хорошо знакомые мне кисти. Правую украшала сигва из спирали с тремя кружками в центре. Левую затянуло желтым металлом: вместо суставов – комочки черного стекла, вместо привычного узора вен – переплетение черных прожилок, ногти белые, как выжженная солнцем кость, и толстые, как каменная пластинка.