Горсинг дважды задел нагрудный доспех. Порвал цаниобу. И Миалинта рискнула. Сделала три быстрых шага назад. Неудачно. Споткнулась. Опять сохранила равновесие, но Горсингу хватило мимолетной растерянности. Резко изменил последовательность ударов и короткой дугой отсек Миалинте кисть.

Обрубок руки и конра.

Грохот дождя в висках.

Миа попятилась.

Клинок просвистел возле шеи. Она даже не заметила, как Горсинг опять настиг ее. Забыла о его существовании. Споткнулась в третий раз. Падая, ошеломленно смотрела на руку.

Пульсация раскаленным молотом лупила по обрубку, щипцами разрывала предплечье, поднималась к плечу, но боли не было.

Миа не заметила, как упала. Только повернула голову и поняла, что лежит. Увидела Горсинга. Увидела стрелу у него в груди.

Дождь выжигал глаза.

Вновь посмотрела на обрубок и в испуге дернула рукой, будто могла вытащить ее из темноты – увидеть целиком. Опять дернула. Потом стала медленно вести. Но рука оставалась ненастоящей, чужой.

Кровь. Слишком много крови. Так не бывает.

Рядом что-то упало. Горсинг. Две стрелы. Третья только задела его ногу и отскочила от брусчатки.

Теперь они лежали втроем с Ситом.

Миа растерянно подумала, как же ей теперь поднять конру, если у нее нет кисти, и в это мгновение пришла боль. Не сдержавшись, закричала. По телу пошла дрожь. Разом почувствовала впивающиеся в спину камни, влагу промокшей цаниобы и острый гул в затылке, оставшийся после падения.

Рядом стояла Эрза. Она плакала. Или это только дождь? Опустившись на колени, вцепилась в Горсинга. Что-то говорила ему. И да, это были слезы. Выхватила нож. Стала снимать тахом. Горсинг еще был жив. Его руки чуть приподнимались. Кажется, он хрипел. Боль оглушила, затуманила взгляд, но Миа отчетливо видела, как Эрза срезает родовую сигву еще живого мужа.

Поцеловала его в губы и только тогда поднялась. Долгую минуту стояла, глядя на затихающее тело Горсинга. Потом взяла лук. Положила на него стрелу и повернулась к Мие.

Ожидание было долгим. Первая волна ошеломления закончилась. Осталась только боль и невыносимая пульсация в плече.

Миа покорно ждала. Понимала, что не уйдет от смерти. Готовилась до последнего мгновения сопротивляться, но знала, что Эрза будет наслаждаться ее метаниями, поэтому осталась на месте. И только пережала запястье левой рукой.

– У тебя кровь, – растерянно прошептала Эрза.

– Неужели? – процедила Миалинта и удивилась своему голосу, будто не слышала его многие дни.

– Кровь… Но ты же салаур…

Миалинта не сдержала усмешку. Лежала с искалеченной рукой, истекала кровью, горела в приступах нарастающей боли, готовилась умереть и все же развеселилась, увидев потерянный взгляд подруги.

– А ты чего ждала? Что из меня черви полезут?

Эрза не ответила. Только стояла с натянутым луком и чуть заметно покачивалась. Ее глаза затянула дымка отрешения.

Из-за дождя было трудно разобрать, но Миалинте показалось, что Эрза вновь плачет.

– Чего ты ждешь? – спросила Миа.

– Уходим. – Эрза неожиданно опустила лук.

– Что…

– Нужно идти.

Срезала один из кожаных ремешков с доспехов Миалинты и перетянула ей запястье. Помогла вернуть конру в ножны. Помедлила, глядя на обрубок руки.

– Больно? – рассеянно спросила Эрза.

У Миалинты не было сил нагрубить в ответ. С каждой минутой боль становилось все более отчетливой. Рука пульсировала так, будто разбухла до предела и готовилась лопнуть густым кровавым всплеском.

Кратко обсудили, куда направиться: в дом книжника или в укрытие Феонила. Они еще не знали, удалось ли мне что-то сделать с книгой Нитоса. В доме книжника их могли встретить лишь мертвые тела. Или живые и обозленные наемники. Не хотелось рисковать. Эрза допускала, что все уже собрались вокруг Шанни и принимают противоядие, и тем не менее сказала:

– Идем в библиотеку. Там обработаем рану. Тебе нужна глина.

– Откуда столько заботы…

– Осмотримся издалека. Если будет тихо, зайдем внутрь. С Феоном ничего не случится. К нему всегда успеем. У него-то все руки целы.

Сам Феонил в эти мгновения истекал кровью. Его тело дрожало глубокой дрожью. Онемели, будто замерзли, пальцы на ногах. Живот скрутило острой резью. Рана над ключицей горела. Следопыт из последних сил зажимал ее куском сорванной с цаниобы ткани и глухо бормотал:

– Нет… Не делай этого… Прошу…

Шанни металась по комнате. В шуме ливня и бурлящих раскатов грома она напоминала обезумевших личин, навсегда вживленных в стены котлована – там, на дне Гусиного озера.

Казалось, сразу несколько людей ожили внутри девушки и теперь каждый рвал ее на свою сторону. Шанни отчаянно сопротивлялась. Кричала, бросалась на стены. Ломая ногти, царапала кирпичную кладку. Клочками выдергивала тонкие белые волосы. Потом вдруг замирала с раскрытым ртом, выпрямлялась, приподнималась на цыпочках, запрокидывала голову, подобно мокрецам из Лаэрнорского леса. Стояла так, затем, обмякнув, падала. Начинала в припадке лупить себя кулаками, кататься по полу. Вскочив, впивалась в кровоточащую рану на плече и бередила ее, насилу проталкивая пальцы как можно глубже. Опять раскрывала рот, и сквозь немой крик вдруг прорывался вой – истошный, надрывный.

Изнурив себя, Шанни рухнула между полосами ковра, на голый каменный пол. Сцепила над животом руки. Стала из последних сил медленно, неспешно выламывать себе пальцы. Оттягивала до громкого щелчка, вздрагивала и принималась за другой палец.

Феонил не мог отвести взгляда от этого безумия. Ни чувств, ни мыслей. Даже страха не осталось.

Наконец Шанни изломанными, израненными руками стала торопливо выворачиваться из лохмотьев продранной дханты. Испачканная кровью, ее кожа казалось особенно бледной. Жалкое, изможденное тело. Тонкие полосы ребер. Стянутый живот. Пояс с травами. Девушка пыталась снять его. Возилась непокорными руками с неестественно изгибающимися пальцами. Так и не управившись с поясом, стала сдергивать завязки с самих мешочков.

– Нет… – из забытья прошептал Феонил.

Шанни высыпáла травы.

– Не делай этого…

Опустошала один мешочек за другим. Травы мешались с кровью и мелким сором.

– Прошу…

Когда все травы оказались в одной куче, Шанни замерла. Набиралась сил. Боль окончательно ее оглушила. Перекатилась на живот. Подползла. Стала жадно, ударяясь зубами, заглатывать смесь. Давилась. Глотала. Водила лицом по шершавому камню. Обдирала губы, десны. Когда трав почти не осталось, в последний раз провела окровавленным языком, приподняла голову и стала тяжелыми, хлюпающими ударами биться лицом о твердую поверхность пола. Сминая нос, рассекая брови, ломая зубы. Потом издала утробный, захлебывающийся хрип – и замерла.

– Нет… – пробормотал Феонил.

Из его глаз текли слезы. Он ничего не мог поделать. Только крутил головой из стороны в сторону. И неотрывно смотрел на Шанни.

Противоядия не осталось, а с ним – последней надежды на спасение.

Следопыт понял, что теперь для него не имела значения ни рана над ключицей, ни книга Нитоса, в которую мы с Тенуином безуспешно вносили все новые и новые записи.

– Попробуй это. – Тенуин протянул мне листок с очередным вариантом.

– Постой. – Я качнул головой.

Прислушался к шелесту дождя на улице. Духота отступала. Хотелось скорее выйти из дома. Снять цаниобу. Распахнуть себя навстречу освежающему дыханию влаги. Забыться в однообразном грохоте прозревшей грозы.

– Нельзя останавливаться.

– Тен… Постой. Я пытаюсь понять. Мы все делаем не так. Мы что-то упускаем…

– Думаешь, мы ошиблись с книгой?

– Нет… Тут все верно. Вспомни, старуха сама сказала, Шанни проследит, чтобы «начертанное стало явью, что корень обрублен». И она действительно дала нам подсказку.

– Начертанное стало явью…

– Так что с книгой мы не ошиблись. Но то, что мы пытаемся записать, – неверно. «Закрыть дверь, чтобы она никогда не открылась». Заметь, Азгалика просила именно закрыть дверь. Не обвалить, не сжечь, не заложить кирпичом. Просто закрыть… Мы в чем-то ошиблись…