От дозорных, стоявших на крыше, укрыться было невозможно, так что Сит начал нетерпеливо переминаться с ноги на ногу – всем видом показывал, что спор нужно закончить как можно быстрее.

– Что ты хочешь? – твердо, но без вызова спросил Вельт.

– Объясни мне, почему я так поступил.

Вельт ответил не сразу. Нахмурившись, вновь потянулся к кармашку, где раньше лежал запас ганитной смолки, и опять отвел ее раньше, чем коснулся ткани.

– Это был хороший шанс, – наконец промолвил Вельт. – И мы должны были рискнуть. Аюн сам вызвался. И еще не известно, кому сейчас лучше – тем, кто умер, или тем, кто только ждет смерти, то есть нам.

Горсинг отвел меч. Отошел к триголле, облокотился на ее деревянный борт.

– Я только хотел сказать… – Вельт пальцем проверил место на груди, где острие оставило отметку. – Вот мы сейчас уйдет, а… если Авендилл откроется…

– Когда Авендилл откроется, – перебил его Горсинг, – кто-то из нас умрет. Красные не прощают предательства. Они будут мстить, но это не главное. Пусть попробуют протянуть свои руки в Целиндел. Узнáют, каково это, когда твои кости обгладывают эорлиты. Хуже, что они разорвут нашу договоренность. А у нас там целый лагерь фаитов и прочей мерзости. Пока что нельзя ругаться с красными.

– Это значит, что мы остаемся?

– Это значит, что мы их всех перебьем. И никто не узнает, что именно тут, в Авендилле, произошло.

– Думаешь…

– Если Эрза, – Горсинг опять перебил Вельта, – привела десять человек, этого достаточно. Почти поровну. Только наши посвежее. Они тут не торчали целый месяц, не гадили под себя из-за очередной судороги, не ссались из-за очередного приступа. Понятно?

– Да. – Вельт кивнул.

Сит осклабился. Ему понравилась идея вырезать магульдинцев. Его улыбка выглядела вдвойне безумной из-за кожниц – черви изгрызли ему все десны. С тех пор, как в Авендилле пропали запахи, у Сита появилась неприятная привычка – расчесать себе ногу, поковыряться в земле или в какой-нибудь гнили, а потом прижать к лицу всю пятерню и жадно втягивать воздух, пытаясь уловить хоть слабый аромат. Горсинг не сомневался, что так Сит и подсадил себе кожниц. Теперь каждый вечер мазал рот болотной мятой, полоскал зубы настойкой цейтуса; это снимало гнойники, но сами черви оставались на местах. Тут нужен клют или что-нибудь посильнее.

– А что будет потом? – Вельт прикрыл глаза. Задумался. И не заметил, как пальцы левой кисти начали беспорядочно выплясывать в воздухе.

– Потом?

– Сдадим всех этих фаитов. Отловим еще десяток черноитов, салауров, может, зордалина где-нибудь загарпуним. А потом – что будет после всего этого? Или мы так и будем до конца жизни работать на красных?

– Потом будет видно, – вздохнул Горсинг. – Или мы вычистим Восточные Земли от мерзости, или в Оридоре что-нибудь лопнет.

– Говорят, там уже три месяца комендантский час, – промолвил Сит.

– Уже четыре.

– Да… Значит, у них там все по швам трещит?

– Да кто же их знает. У книжников всегда зад торчит выше головы, пойди разберись, что там происходит.

– Комендантский час в Оридоре не вводили с Темной эпохи, – возразил Вельт.

– Это да. Но это не наша проблема. Я не против, если они там все сгниют. Вместе с мерзостью, которую мы им туда отправляем.

– Думаешь, в Мактдобуре так же все начиналось? – Вельт заметил, как выдергивается левая кисть, и со злостью стукнул ее правой рукой, будто наказывал распоясавшегося зверька.

– Думаю, что нам пора.

– Вещи забирать не будем? – удивился Сит, пригладив на желтоватой макушке редкие волосы. За последний месяц он облысел куда больше, чем за последний год.

Горсинг не ответил. Ответ был очевиден. Сит и сам понимал, что глупо подниматься за вещами на виду у всех красных. Останется позвать их на прощальный завтрак, сказать что-нибудь трогательное, а потом обнять каждого и обмочить ему воротник слезами расставания. Сит все понимал. И Вельт понимал. Но этот город научил их сомневаться. И говорить. Слишком много говорить.

– Что с ними делать? – Сит показал три камня, оставшиеся после Аюна. Еще два лежали в доме. Он бы не смог их вот так держать в руке.

Очередной глупый вопрос. Горсинг нахмурился.

– Ладно… Сам придумаю. – Сит пожал плечами.

Аюн собирал эти камни недели две. Они были совсем небольшие. Такие можно сдавить в кулаке пять штук за раз. Вот только каждый из них весил с четверть пуда.

В Авендилле все так, куда ни ткни. Маленькое может быть тяжелым – пнешь глиняный осколок, и он тебе ногу отобьет, будто ты пнул гранитную плиту. А большое вдруг оказывается легким – прислонишься к телеге и валишься с ней на землю, потому что она едва ли тяжелее хлопковой игрушки.

Горсинг верил, что где-то, в каких-то основах мира, прописаны законы, логические связи и с ними никогда не бывает проблем, мир остается предсказуемым. Он может удивить, обмануть, но потом ты обязательно узнáешь, что где-то пряталось какое-то новое правило, – ты просто не учел его, поэтому оплошал и проиграл. А тут все было иначе. Словно кто-то все эти правила, по которым небо остается небом, а земля – землей, собрал в одну кучу и хорошенько на них помочился. Правила подмокли, и логика исказилась. Причинно-следственное полотно, так уютно стягивавшее воедино весь известный тебе мир, тут трещит по швам, но еще держится. Из последних сил.

Аюн как-то упал, споткнувшись об один из таких камней. И с тех пор собирал их. Притащил в лагерь сразу два тяжеленных – не меньше пуда каждый. Они были лучшими в его коллекции. Аюн мечтал отыскать самый крохотный и самый тяжелый камень. Такой, чтобы размером был с ноготь, а весом – с кобылу. Любил фантазировать о том, как повезет его из Авендилла, сколько с ним будет хлопот. И как потом продаст его кому-нибудь из коллекционеров. Они неплохо платили за такие искаженные вещи.

«Перевертыши». Красные называли их гикхами[60].

Сгусток воды – мнется, растекается толстым пятном, но ни разрезать, ни разорвать его не получится, как ни старайся. Ни один клинок, даже обожженный на свире, не пройдет через него.

Горящий уголек – сам не прогорает, затушить невозможно, а главное, не обжигает. Такой можно хоть в рот положить и показывать потом на языке, чтобы все ахали и охали от восторга.

Горсинг слышал про всякие перевертыши. И всегда получалось так, что толку или прямой опасности от них не было. Просто вещь с изменившейся логикой. Сама по себе она ничуть не страшнее воды, которая льется, и огня, который обжигает.

На гикх можно наткнуться где угодно, хоть в лесу, но чаще их, конечно, находят в местах, отмеченных лигуром. И совсем не обязательно говорить о вырождении. В Целинделе с его Западным кулаком или в Матриандире с его Цепью Аэликуса вещи тоже переворачиваются, правда, редко. Так было всегда. Если верить книжникам, первым это заметил еще Эрхегорд. Он же сказал, что в этом нет ничего страшного. Во все века считалось большой радостью найти в своем доме перевертыш – за него давали неплохую цену. Даже сейчас, когда стало очевидно, что перевертышей в разы больше появляется именно в вырожденных местах, люди с радостью везут их на ярмарки в большие города. Перевертыши остаются единственным проявлением лигуров, которое не интересует кромешников. Ими разрешено свободно торговать. Так что основная участь гикхов уходит за пределы Земель Эрхегорда.

Аюн мог неплохо заработать на своих камнях. Ему бы даже не пришлось везти их на продажу в Матриандир. Красные и сами неплохо платили за перевертыши. Собственно, именно с гикхов когда-то началось их общение с местными рыскарями и крысятниками.

В годы Вольмара Адельвита, еще до подписания Адельвитского соглашения, магульдинцы сполна освоились в своей Волчьей башне. Магуль Индр к тому времени почти два века стоял в запустении, но это ничуть не ослабило его бастионы и заградительные линии. Крепость оставалась неприступной. И к правлению Боргратира, десятого Венценосца из рода Эрхегорда, красные осмелели настолько, что стали грабить караваны на Кумаранском тракте. С каждым годом их набеги становились все более кровавыми и разорительными. Они ударяли как по Восточным, так и по Южным Землям. От Лощин Эридиуса их ограждал Хамаруданский хребет, впрочем, они бы не рискнули туда сунуться и без хребта, а вот торговые пути и малые поселения в отдалении от Вер-Гориндора красные навещали с большим удовольствием.