На верхнем, самом жарком горизонте располагалась бóльшая часть кузен; каждая была огорожена каменными переборками, образуя небольшое, закрытое с трех сторон помещение, где в самом центре полыхал настоящий свирный огонь без добавления солей, а под ногами шли два канала: по одному текла холодная чистая вода, в другой можно было сливать воду грязную. Над кузнями высились массивные дымоотводы.
С верхнего горизонта начинался подъем в рабочее крыло ратуши и переход в квартал Каменщиков.
Посреди второго горизонта располагалось строение, напоминающее огромную перевернутую пиалу, от которой шли каменные трубы. Здесь также было открыто несколько кузен, но основное пространство было отдано массивным чашам – именно к ним по трубам поступали излишки свира. Его поток из недр был настолько сильным, что в первые годы высота огня над Багульдином превышала высоту самой башни. Каменщики понимали, что однажды она не выдержит такого напряжения. Каким бы прочным ни казался кумаранский камень и какой бы силой ни обладал заложенный в него лигур, свир мог с годами их одолеть. К тому же он не успевал прогореть и сжиженной огненной массой падал на землю – для его отвода пришлось сделать временные каналы. Тогда поблизости не было ни одного жилого строения.
В куполообразной башне были установлены пять дианитовых[24] заслонок. Они регулировали поток свира в чаши. Всего чаш, каждая из которых была не менее десяти локтей в ширину, было двадцать семь. Сейчас из них горели только восемнадцать. Остальные задействовались в те дни, когда поток горного свира иссякал; рабочие полностью задвигали все пять заслонок на тот случай, если возобновившийся поток окажется значительно сильнее. Кроме того, мастера древности предусмотрели дополнительные отводы свира в горные полости, которыми, однако, еще ни разу не пришлось воспользоваться.
Два верхних, открытых, горизонта выводили к обрыву. Там была устроена каменная ниша, выйдя на которую можно было увидеть откос верхней кромки, той самой, где тянулась балюстрада аллеи Памяти.
Миалинта поначалу вела нас к лестнице, но потом заметила, что вокруг пустых чаш, расположенных на дальнем краю горизонта, собирают деревянные времянки. Там сновало множество строителей, возвышались пирамиды ящиков, тюков, бочек. Это так взволновало дочь наместника, что она, несмотря на возражения Громбакха, быстрым шагом направилась туда, к спешно возводимому городку.
Чем ближе мы подходили, тем молчаливее становилась Миалинта. Ее шаг замедлялся, кулаки сдавливались.
Я рассеянно шел за ней. Не задумывался о том, зачем сюда принесли резную мебель, фарнитные вазы, поделки из карнальского камня. Все это было обложено тканью, обмотано веревками.
На сундуках встречались знаки знатных родов. Только оруны – знака рода Торгорда – отчего-то нигде не было.
Скрученные гобелены, картины, старинные трельяжи и гардники. Мешки с крупами, пряностями, солью. Кровати, столы, стулья. Будто самые богатые и знатные люди Багульдина задумали переселиться из своих просторных домов в теснину кузен. Все, кроме Орина.
Не меньше рабочих суетилось возле дианитовых заслонок. Они, тихо переговариваясь, скручивали тяжелые болты, выбивали клинья из пазов, веревками вытягивали длинные стальные рейки.
Я видел все это, но не придавал этому значения, не догадывался, что именно здесь происходит, потому что был занят совсем другими мыслями.
Чувствовал, что в моих руках собрались разрозненные кусочки одной большой истории. Стеклышки разбитых витражей, которые нужно восстановить в полноте их изначальной красоты. Ключевыми оказались слова Мурдвина. Теперь факты, осевшие в моей голове за все время пребывания в Багульдине, начали притягиваться друг к другу.
Тайна Хубистана перемешалась с историей Лианила, с тем, что говорил Эрин, с тем фактом, что нас преследовали наемники Орина, со словами Зельгарда, Сольвина, Миалинты, братьев портных… Воспоминания вернулись одновременно, голоса пульсировали общим гулом.
«Ровно десять лет назад сын наместника стал черноитом. Тогда же в последний раз затихала свирная башня».
«Два года назад Орин купил собственную ветку в Карнальских каменоломнях. Тогда же вновь стали появляться фаиты».
«Орин буквально завалил свой двор новыми изделиями – никогда прежде ему не удавалось работать в таком темпе. А в квартале Каменщиков кто-то предлагает двойникам убежище».
«Зельгард ненавидит фаитов, с наслаждением убивает их своими руками, при этом разрешает наемникам Орина выезжать с фаитами из города».
«Контрабанда горлинского сыра из наместной сыроварни. Село Горлин – в семнадцати верстах на юг от Багульдина».
«Орин хотел поженить своего сына и приемную дочь Тирхствина, но ему отказали».
«Комендант оказался в городе из-за Миалинты».
«Орин уговаривает других каменщиков уехать из города. Скупает жилые дома, таверны, подворья и рынки Багульдина. Сам остается».
Слухи, суеверия, истории жителей города. Числа, даты, отдельные фразы, намеки. Они крутились передо мной разноцветным облаком аольных бабочек, а я должен был выхватывать их по очереди, чтобы сложить в единственно правильную последовательность.
Я ничего не замечал вокруг. Поначалу даже не обратил внимания на то, как побледнела Миалинта, как она слабым голосом выдавила:
– Они сошли с ума…
– Что там? – Охотник уже не пытался шутить. Видел, как сильно встревожена девушка, и понимал, что время шуток закончилось.
– Они сошли с ума… – повторила Миалинта. – Они нас всех погубят.
Я не слышал ее. Вспоминал разговор с Мурдвином. Если б дочь наместника сразу сказала, кто он, я бы совсем иначе воспринимал его слова. Но тогда, на входе в землянку гиблого яруса, когда Громбакх помогал Миалинте открывать дверь, моя голова была полна совсем других мыслей. Да никто из нас не подозревал, что именно произойдет. Все было так спокойно. Нам было не по себе, но никакого подвоха мы не ждали. Простая землянка. В ней явно жили. Мы с облегчением зашли внутрь. Оказалось очень приятно хоть ненадолго уйти с прогнивших досок внешней улицы.
Нас встретили духота, смрад и едва тлевший травяной светильник. Каморка через несколько шагов от входа начинала сужаться, и возле ее дальней стены помещалась лишь кровать без ножек, над которой низко нависал земляной потолок.
Справа был проход в соседнее, гораздо лучше освещенное помещение.
Мы с охотником топтались на пороге, не решаясь пройти дальше. С интересом осматривались. В углу гнила бухта веревки. По стенам на полочках лежали тряпичные свертки, стояли глиняные миски.
Тенуин вообще не торопился заходить в землянку.
Миалинта между тем направилась в соседнее помещение и позвала нас за собой.
Мы с Громбакхом сделали несколько шагов и замерли: на кровати кто-то зашевелился и приподнялся. Старуха. Замерла. Вслушалась. Приглядевшись, я понял, что она слепая. Большие белые глаза. Вся сухая, грязная, заросшая серыми, больше похожими на свалявшуюся пыль, волосами. Под моей ногой скрипнул камешек, и старуха крикнула высоким, срывающимся голосом:
– Кто здесь?!
Еще движение возле кровати. Встал пес. Худой – его бока с острыми ребрами напоминали остов перевернутой лодки, – с проплешинами и мутными, злыми глазами. Он тоже был слеп.
Миалинта опять позвала нас. Громбакх на всякий случай перехватил топор. Ему не нравились ни пес, ни старуха. Пожалуй, старухи он, несмотря на всю ее дряхлость, побаивался чуть больше.
– Мы только… – начал я.
– Что тебе надо?!
– Мы пришли к вашему сыну, Адна, – спокойно сказала Миалинта.
– А! – Старуха до того резко дернулась к изножью, что я невольно отступил на шаг.
Пес тихо, утробно зарычал.
– Мы вас не побеспокоим. – Дочь наместника опять махнула нам, теперь более настойчиво.
Я молчал, но старуха не отводила от меня своих белых глаз. Миалинтой она не интересовалась.
