А потом Лианил вдруг замкнулся. Только сидел в своей спальне. Смотрел в окно. Даже не шевелился. Мне становилось не по себе, когда я за ним наблюдала. Сидит, свесив ноги, и за целый час даже не покачнется, не вздрогнет…

Лекари подумали, что он заболел. Стали отпаивать его настойками. Лианил покорно пил. Никому не перечил. – Миалинта тяжело вздохнула. – А потом признался мне, что не выходит из спальни, потому что в коридоре все залито кровью. Я… Мне ведь было пятнадцать. Я не понимала. Сказала ему, что никакой крови нет.

«Нет. И не будет». – Он улыбнулся и полоснул себя ножом по руке. Вот так. – Дочь наместника показала пальцем на своем предплечье. – Я не успела его остановить. Подбежала… Крови не было. Порез остался, но он был пустой. Внутри – белая мякоть. И она на моих глазах стала затягиваться. Мне стало страшно.

«Только ты поможешь, – прошептал Лианил. – Ты уведешь меня отсюда. Другие не поймут. И сделают хуже. А крови не будет. Ее и не было никогда. Она там – в коридоре. На всех перилах. На всех лесенках. И ее уже не отмыть».

Я испугалась. Отец всегда учил помогать тем, кто мне доверился. А я подвела Лианила… На словах я искренне сочувствовала брату, но внутри в одно мгновение – крохотное, ничтожное, но такое омрачающее мгновение – пронеслась мысль: «Вот и тебе досталось. Вот и ты страдаешь».

А потом я сделала главную ошибку. Поторопилась. Не подумала. Рассказала Тирхствину о том, как Лианил порезал себя, что при этом сказал. Ведь я понимала, что этими словами убиваю его. Черноит в семье наместника… Да, он стал черноитом. Худшее, что может случиться с ребенком.

После того дня все изменилось. Я могла… могла забрать брата, уехать с ним. Спрятать его ото всех. Да, я бы осталась без кухтиара, но у меня было достаточно золотых и серебряных залогов, чтобы никогда об этом не думать… В конце концов, я могла первым делом пойти к матери Лианила. Она бы сама согласилась спрятать сына. Укрыть его от любого преследования. У нее были связи, родственники. А я пошла к Тирхствину… Догадывалась, что убиваю брата этим выбором, но все равно пошла.

Наместник хотел защитить Клеантию, свою жену. Понимал, что сын-черноит сделает их жизнь невыносимой. Слухи, пересуды, домыслы. И вечная тоска по единственному ребенку, который… Прости, мне трудно все это вспоминать.

Миалинта тревожно всматривалась в полумрак впереди. Мне показалось, что в ее глазах блестят слезы. Помолчав, она продолжила:

– Тирхствин отдал Лианила книжникам Оридора. Сказал, что там его будут лечить, но, конечно, понимал, что на самом деле – ставить опыты. Зато никогда не выпустят. Спрячут в недрах своей Мирты. Клеантия такую заботу не оценила. Она сделала все, чтобы вернуть сына, – что бы к тому времени книжники с ним ни сделали. Не смогла.

Тирхствин боялся, что жена и дальше будет ездить к наместнику Оридора, что решится на посещение Вер-Гориндора. Запер ее. Отпаивал успокаивающими настойками. А Клеантия… уловила момент, когда за ней никто не наблюдал…

Пойми, – Миалинта посмотрела на меня, – мой выбор тогда повлиял на все. После того как нашли окровавленное тело Клеантии, Тирхствин стал сам не свой. Лишился сына, жены… Я не могла его утешить. Он постепенно выпускал власть из рук. Орин возглавил Городской совет. Принялся скупать здания. Да и Зельгард стал себе больше позволять. Если б рядом была Клеантия, может, Тирхствин помешал бы истреблению фаитов…

Как видишь, тут есть и моя вина. Но это… Я ведь о другом хотела сказать. Лианил. В последние дни он иногда рисовал. У него в спальне были мелки, цветные карандаши… Так вот, он рисовал дерево. То есть я думала, что это дерево. Прямой ствол, от которого отходили толстые ветки. Каждая ветка прерывалась двойным кольцом – один в другом – и потом продолжалась длинным, тонким прутиком. Тебе это ничего не напоминает?

– Не знаю. – Я пожал плечами.

– Дерево и ветки были черными.

– Наша дорога? – неуверенно спросил я.

Миалинта тихо кивнула.

– А кольца, – предположил я, – это колодцы? Два кольца – один в другом: колодец на площадке черного стекла.

– Да.

– И эти узкие тропки с трещотками.

– Да. И ведь самое смешное, что брат в центре этих колец рисовал желтое пятно. Свечение, которое ты видел. – Дочь наместника, перейдя на очередную пологую лестницу, опять посмотрела на меня.

– А чем заканчивались тонкие прутья на этом дереве?

– Ничем. Они были бесконечно длинными. Переходили с листов бумаги на стол, на стену. Лианил вел их, пока его не останавливали. Он бы так всю спальню превратил в паутины из тонких полосок, начинающихся от черного дерева. Точнее, от колодцев. Любопытно, правда?

Мы спустились на очередной ярус и оказались у входа в большую землянку.

– Кажется, мы нашли достойное место для нашего охотника, – прошептал Теор, разглядев надпись на табличке.

Это была харчевня «Калург». Изнутри тянуло плесенью и жареными овощами. За низкими черными столами на лавках сидели сельчане с темными лицами, одетые в серые и, кажется, рваные одежды. Ели тихо, без разговоров. На люстре горел десяток коптящих свечей, пол был земляным.

– Уверен, тут подают замечательную болотную похлебку, – продолжал настаивать Теор.

Громбакх, настороженно оглядываясь, не отвечал. Не опускал с плеча топор. Внимательно присматривался, если замечал поблизости движение.

Будто вынужденные вновь спрятаться под куполом ясности, мы двинулись дальше, едва не наступая друг другу на пятки. Никому не хотелось отстать и пусть на мгновение оказаться тут в одиночестве.

В стенах провала все чаще виднелись скальные выходы. Высокие глыбы, гладко обтесанные тем, кто в древности создал этот калургер.

Нам предстоял спуск на самые нижние – гиблые ярусы. Они начинались сразу после больших, укрепленных камнем ответвлений, – это были выходы двух тоннелей: от кузен Багульдина и Карнальской каменоломни.

Здесь решили на время расстаться с фаитами. Идти всем вместе не было никакой нужды, да и прогнившие балки на гиблых ярусах не вызывали доверия – не хотелось лишний раз испытывать их прочность. Двойники под руководством Теора, Швика и Шверка остались у входа в тоннель, по которому нам предстояло вернуться в город.

Дальше мы отправились вчетвером.

На этом ярусе под тоннелями еще встречались ивовые клетки с аольными бабочками – светящимися в темноте созданиями, которые реагировали на движение: вспыхивали и начинали менять цвет, если кто-то проходил рядом или просто издавал громкие звуки. На ярусе ниже не было даже их. Пришлось зажечь факелы.

Свет факелов выхватывал засыпанные мусором прогнившие мостовые, балки и перемычки, сидевших в землянках или стоявших на улице людей. Бледно-синие пятна на их лицах, язвы на носу и губах говорили о страшном голоде – жителям этих ярусов приходилось питаться корнем синегола, который иначе называют хлебом бедняков.

– Мы почти добрались, – прошептала Миалинта.

– До дна? – хмыкнул охотник.

Нас сопровождали скрипы и шорохи, и я не знал, идет ли кто-то по нашим следам, или это дрожит одряхлевшая махина Подземелья. Я видел лишь на несколько шагов вперед в этом чудовищном лабиринте из досок, перекладин и рваных тряпок. Из темноты выглядывали обвалившиеся навесы – широкие гнилые лоскуты безжизненно свисали над мостовой. Всюду дрожали переплетения теней. Факелы бросали красные отсветы на земляную стену, заколоченные двери.

Посмотрел наверх, на далекий просвет внешнего мира. Представил, как мы спустимся на такую глубину, что не будет видно неба; оно так и не вернется, сколько бы мы ни поднимались назад, а кругом будут только гиблые, всеми оставленные помосты. Такие мысли пугали. И лишь огонь факелов подбадривал идти дальше.

Миалинта выводила нас к обвалам – прогнившие балки здесь не выдерживали тяжести мостовых и, треснув, обрушивались на нижний ярус. Приходилось идти вдоль стен по уцелевшей кромке. Несколько раз мы возвращались из тупика, чтобы обойти весь ярус с другой стороны.