Она медленно приблизилась к нему, не нарушая дистанции, но сокращая её с каждым шагом. Её взгляд скользнул по его лицу, по напряжённым мышцам челюсти, по тёмным кругам под глазами.

— Ты говорил о войне, Дмитрий. О союзе. Но я сегодня не хочу говорить о врагах. — Она остановилась в шаге от него. От него пахло дорогим табаком, кожей и усталостью. — Я хочу говорить о нас. О том, что осталось, когда стихают голоса твоих тётушек и Совета. О том, что было в кабинете в нашем доме.

[ image3 ]

Он замер, его глаза, цвета потускневшего золота, изучали её с новой интенсивностью. Он видел не герцогиню и не мстительницу. Он видел женщину, стоящую на краю.

— Это и есть война, Лидия, — его голос прозвучал глухо. — Другой у нас нет.

— А что, если есть? — она подняла руку и, не дотрагиваясь, провела ладонью в сантиметре от его щеки, повторяя тот жест, что когда-то стал для них переломным.

— Что, если самое опасное оружие — это не документы и не интриги, а то, что они не могут отнять? То, что они не понимают.

Его дыхание замерло. Он видел её открытость, её уязвимость, поданную не как слабость, а как новый вид силы. Он видел бархат её платья, призывно подчёркивавший линию талии, и шёпот голой кожи на шее. Это была не просьба. Это было напоминание. Напоминание о той силе, что родилась между ними в темноте.

— Ты играешь с огнём, — предупредил он, но в его голосе не было гнева. Был хриплый, сдавленный интерес.

— Мы оба уже в огне, Дмитрий. С самого начала.

И тогда он сдался. Его рука молниеносно схватила её за талию, притягивая так близко, что бархат её платья смялся под его пальцами. Он не поцеловал её сразу. Он лишь прижал лоб к её лбу, и это было интимнее любой ласки.

— Зачем ты здесь, Лидия? — он прошептал, и его дыхание обжигало её губы.— Скажи мне правду.

— Затем, — её голос дрогнул, обнажая ту самую, тщательно скрываемую дрожь, — чтобы мы не забыли, за что сражаемся.

Их губы встретились не в яростной битве, а в медленном, исследующем поцелуе, полном непроизнесённых вопросов и таких же безмолвных ответов.

Его руки скользнули с её талии на спину, прижимая её ещё ближе, стирая последние следы дистанции. Бархат её платья был мягким и податливым под его пальцами, но под ним он чувствовал напряжённые мышцы и тонкую дрожь, пробежавшую по телу. Он оторвался от её губ, его дыхание было горячим и прерывистым. Его губы коснулись её виска, затем переместились к её шее, к тому чувствительному месту у основания, где пульсировала кровь. Она вскрикнула, коротко и сдавленно, её пальцы впились в ткань его мундира.

— Дмитрий... — его имя сорвалось с её губ шёпотом, больше похожим на стон.

Он не ответил. Его руки, сильные и властные, скользнули вниз, обхватив её под ягодицы. Он приподнял её с лёгкостью, которая всегда удивляла её, и посадил на край массивного дубового стола. Папки с бумагами с глухим стуком рухнули на пол. Холодный лак больно коснулся её обнажённых через тонкую ткань бёдер.

Он стоял между её раздвинутых ног, его руки лежали на её коленях, тяжёлые и согревающие. Его взгляд, тёмный и неотрывный, заставил её почувствовать себя обнажённой до глубины души.

— Ты уверена? — его голос был низким, хриплым от сдерживаемого напряжения. — Здесь? Сейчас?

Вопрос был не о месте. Он был о доверии. О том, чтобы стереть последние границы.

[ image4 ]

Вместо ответа её руки потянулись к его галстуку. Шёлк с шипением скользнул, упав в темноту под столом. Затем её пальцы переместились к пуговицам его мундира. Одна. Вторая. Она не спешила, её движения были такими же медленными и осознанными, как и его ранее. С каждой расстёгнутой пуговицей его дыхание становилось всё тяжелее. Когда мундир расстегнулся, она прижалась лицом к его груди, ощущая сквозь тонкую ткань рубашки жёсткую мускулатуру и бешеный стук сердца.

Руки нашли пояс её платья. Он не стал возиться с застёжками. Просто развернул её, прижав спиной к себе, и одним резким движением спустил бархат с плеч. Тяжёлая ткань с глухим шорохом поползла вниз, обнажая шелковую сорочку и голую кожу под ней. Он прижал свои губы к её обнажённому плечу, и она вскрикнула, её ногти впились в дерево стола.

— Дмитрий... — снова его имя, на этот раз — мольба и приказ в одном звуке.

Он развернул её обратно к себе. Его глаза были почти чёрными от расширившихся зрачков. Он смотрел на неё, на её полуобнажённое тело, на сорочку, прилипшую к влажной от возбуждения коже, на разметавшиеся волосы. В его взгляде не было ни победы, ни торжества. Была только всепоглощающая, тёмная жажда.

— Я хочу видеть тебя, — прошептал он. — Всю.

Его пальцы вцепились в тонкий батист её сорочки. Раздался резкий звук рвущейся ткани. Дмитрий не стал её снимать. Он просто разорвал её, обнажив её грудь. Она ахнула от неожиданности, но не отпрянула. Её грудь тяжело вздымалась, а соски заострились от прикосновения холодного воздуха и его горящего взгляда.

Он наклонился и взял один из них в рот.

Волна огненного удовольствия заставила её выгнуться назад с громким стоном. Её руки впились в его волосы, прижимая его к себе. Его язык был горячим и влажным, его зубы — острыми и нежными одновременно. Он перешёл ко второй груди, а его рука скользнула между её ног, нащупывая её тепло и влагу сквозь тонкую ткань исподнего.

— Дмитрий, пожалуйста... — она была уже не в силах выносить это медленное, мучительное томление.

Он выпрямился. Его лицо было искажено гримасой страсти и концентрации. Одной рукой он расстегнул брюки, и они упали к его ногам. Другой он резко стянул с неё последнюю преграду — тонкие шелковые панталоны.

Он вошёл в неё резко, без предупреждения, заполнив её одним властным, болезненным толчком. Лидия вскрикнула, её тело на мгновение застыло в шоке и боли. Он замер, давая ей привыкнуть, его лоб уткнулся в её плечо, дыхание было огнём.

— Всё хорошо? — он выдохнул, и в его голосе прорвалась неподдельная забота, смешанная с животным инстинктом.

Она не смогла ответить словами, лишь кивнула, закусив губу, ощущая, как боль отступает, сменяясь нарастающей, незнакомой полнотой. И тогда он начал двигаться.

Сначала медленно, нерешительно, словно отдавая дань хрупкости момента. Но с каждым движением его ритм становился всё увереннее, всё яростнее. Она откинула голову, цепляясь за край стола, полностью отдаваясь этому хаосу. Скрип старого дерева, их сбившееся дыхание, влажный звук их соединённых тел — всё смешалось в едином вихре.

Это не было нежностью. Это было сражение. Падение крепостных стен, возведённых между ними годами ненависти, недоверия и чужих игр. И в этом разрушении было освобождение.

Его движения стали резче, порывистее. Искал и находил в ней ту же дикую, отчаянную ответную волю. Его имя срывалось с её губ. С каждым толчком, уже не как просьба, а как утверждение, как клятва. Её тело напряглось в преддверии кульминации, и когда она наступила, мир взорвался ослепительной белизной, заставившей её зажмуриться и беззвучно закричать. Он, сдавленно крикнув, на несколько секунд вжался в неё всем телом, а затем тяжело рухнул на неё, его вес прижимая её к холодному дереву стола.

Тишину нарушали лишь их хриплые вздохи. Он лежал на ней, его лицо было скрыто в изгибе её шеи. Она медленно проводила пальцами по его влажным волосам, чувствуя, как безумный ритм его сердца постепенно замедляется, сливаясь с биением её собственного.

Он первым нарушил молчание, его голос был глухим и разбитым.

— Теперь скажи, зачем ты пришла. По-настоящему.

Лидия глубоко вздохнула, всё ещё не в силах полностью прийти в себя. Запах его кожи, его пота, её собственного возбуждения витал в воздухе, смешиваясь с запахом старого дерева и пыли.

— Лилит, — она выдохнула это имя, и в нём не было страха, лишь холодный факт — Она требует нашего присутствия в старинном особняке. Сейчас. Говорит, нашла в архивах бумаги о моём отце.