Это была не критика. Это было признание. Признание того, что он видит её. Что он заметил ту самую, другую, в изумрудном бархате его сна.

Лидия опустила глаза, чувствуя, как по щекам разливается предательский румянец. Она не нашлась что ответить. Да и не нужно было. В звенящей тишине между ними витал призрак их общих, невысказанных снов. Призрак бархата, жара и смутного, пугающего влечения, которое уже нельзя было списать лишь на стресс или слабость. Их берега, холодные и неприступные, начали медленно, неумолимо сдвигаться, гонимые подводным течением их собственных, ещё не осознанных, но уже могущественных желаний.

Отпечаток на губах

Воздух в старой спальне Дмитрия был густым и спёртым, пахнул пылью, воском и тлением — аромат застоя, который он ненавидел всей душой. Он лежал без сна, глядя в бархатную тьму под балдахином, и на его губах горело клеймо.

Сон нахлынул внезапно, как приступ лихорадки.

Он снова стоял в гостиной. Не в новом особняке, а здесь, в родовом склепе. Лица тётушек были размыты, как под водой, но их взгляды — тяжёлые, чешуйчатые, полные яда — впивались в него со всех сторон. И Лидия. Была бледной маской, но под маской — живая, трепещущая плоть. Он видел каждую пору на её коже, каждую ресницу.

Во сне его рука, сжимавшая её подбородок, не была нежной. Его пальцы, с тончайшими перепонками, впивались в ее кожу, оставляя багровые следы. Он не просто поцеловал её. Он вкусил её. Его губы были жестоки и требовательны, он пытался влить в этот поцелуй всю свою ярость — на тётушек, на Ричарда, на этот проклятый род, на самого себя за эту унизительную необходимость что-то доказывать.

Но губы под его губами не были пассивными. Сначала — лёд, ожидаемый, желанный. Потом — крошечное, почти неосязаемое движение. Ответ. Не страсть, нет. Вызов. Её губы дрогнули, приоткрылись, и в этот миг он почувствовал не её вкус, а её дыхание — короткий, горячий выдох, смешанный со вкусом слёз и той самой горькой полыни, что была и в его снах. Её руки не обняли его, но и не оттолкнули. Её пальцы, тонкие и холодные, вцепились в лацканы его сюртука, не для того чтобы притянуть, а чтобы удержаться, как цепляются за утёс в бушующем море.

И этот крошечный, непроизвольный ответ, эта капитуляция, обернувшаяся его собственным порабощением, была слаще и страшнее любой победы.

Сон перевернулся, как гнилой лист в болотной воде. Лидия отстранилась. На её губах, в уголке, алела крошечная капля — его кровь, проступившая там, где она слишком грубо прикусила его губу. Но в глазах не было боли или ненависти. Было холодное, бездонное понимание и торжествующая жалость.

«Теперь ты мой, — прошептала она беззвучно. — Так же, как я твоя. Навеки».

Дмитрий дёрнулся и сел на кровати, сердце колотилось где-то в горле, сдавливая дыхание. Он провёл тыльной стороной ладони по губам, ожидая увидеть кровь. Ничего. Только память. Память о её коже под его пальцами, о её дыхании, о том, как его собственная плоть отозвалась на её крошечный, предательский ответ. Он не просто поставил на ней клеймо. Он впустил её под кожу. И теперь с ужасом понимал, что выжечь её оттуда будет больнее, чем принять.

[ image3 ]

***

Лидия лежала в своей комнате, залитая лунным светом, пробивавшимся сквозь тяжёлые портьеры. Тело её было одним сплошным нервом. Она провела языком по губам. Они всё ещё горели.

Ей снился тот же зал, но в её сне он был залит ядовито-жёлтым, болезненным светом. Поцелуй Дмитрия был не защитой, а печатью. Печатью сделки с дьяволом, к которой её принудили. Его губы в кошмаре были холодными, как мрамор надгробия, а его рука на её подбородке сжимала так, что кости трещали. Она пыталась вырваться, кричать, но её собственное тело предало её. Из глубины, из того самого «сгустка», что прятался под сердцем, поднялась волна — стыдная, густая, обжигающая. Не ярость. Не отвращение. Жажда. Спина выгнулась в немом приглашении, а губы сами разомкнулись в ответ на его жёсткость.

Она видела лица тётушек — Лилит с её удушающей ненавистью, Лилибет с вечным дневником, где она, Лидия, была лишь «причиной». Они были судьями на этом странном ритуальном жертвоприношении. А она — агнец, который по недоразумению начал кусаться и почувствовал вкус крови и власти.

Но затем сон изменился. Лёд его губ растаял, став почти нежным. Давящая хватка ослабла, его пальцы лишь касались её кожи, словно проверяя, реальна ли она, не рассыплется ли в прах. И в его глазах, так близко-близко, она увидела не расчёт, не холодную манипуляцию, а ту же потерянность, то же недоумение, что было в ней самой. Они были двумя тонущими в одном ледяном омуте, и в этом падении хватались друг за друга — не за спасителей, а просто за другую душу, обречённую на ту же гибель.

Она проснулась с его именем, застрявшим в горле, как кость, и с привкусом нектара и яда на языке. Её тело, все её существо, помнило это прикосновение. Каждый нерв пел странную, тревожную песню. Разум кричал о предательстве — памяти родителей, Елены, самой себя. Как она могла ответить? Как эта колющая, щемящая волна тепла могла на миг затмить всю её боль?

«Он использует тебя, — шипел в сознании знакомый голос, голос её ярости. — Это всего лишь жест для чужих. Ты его щит и его оружие в одном лице».

«Но почему тогда он смотрел на меня так, будто мы одни в этой комнате? — робко спрашивало другое, новое и потому пугающее чувство. — Почему в его глазах была та же боль?»

Она сжала кулаки, впиваясь ногтями в ладони, пытаясь болью заглушить этот внутренний раздор. Нет. Она не позволит этому ослепить её. Этот поцелуй был оружием. И она должна научиться пользоваться им лучше, хладнокровнее и безжалостнее, чем он.

[ image4 ]

***

Утро застало их за одним столом в огромной, мрачной столовой. Тётушки не соизволили спуститься, выказывая таким образом своё высочайшее неодобрение. Воздух висел тяжёлым, неподвижным пологом, нарушаемым лишь звоном серебра.

Дмитрий вошёл бесшумно. Он был безупречен — свежевыбрит, одет в строгий сюртук, маска аристократа на месте. Но когда его взгляд скользнул по Лидии, она поймала в нём ту самую тень, что видела во сне — мгновенную, быструю, как вспышка, неуверенность, сбитый ритм.

Она сидела, выпрямив спину, одетая в своё самое простое, почти аскетичное платье. Но сегодня она не стала собирать волосы в тугой узел. Они лежали мягкой волной на плечах, открывая шею — ту самую, к которой он прикасался вчера. Это был не вызов. Это была проверка.

Он сел напротив. Молчание затянулось, густое и тягучее. Обычно они просто игнорировали друг друга, погруженные в свои мысли. Сегодня игнорировать было невозможно. Призрак вчерашнего поцелуя витал между ними, осязаемый, как запах дыма после пожара.

— Спали хорошо? — его голос прозвучал непривычно хрипло. Он не смотрел на неё, сосредоточенно наливая себе кофе из тяжёлого серебряного кофейника.

— Прескверно, — ответила она, отламывая крошечный кусочек булки. Она не стала её есть, просто катала мякиш между пальцами. — Мне снились кошки. Наглые, хищные. Они царапались, когда их гладили против шерсти.

Уголок его рта дрогнул, почти неуловимо. Он поднял на неё взгляд, и в его глазах, цвета потускневшего золота, мелькнула искорка чего-то острого, почти улыбки.

— Странное совпадение. А мне снились… щенки. Маленькие, но с удивительно острыми зубками. Кусались за руку, которая их кормит.

Их взгляды скрестились над столом, как клинки. В наэлектризованном воздухе повис невысказанный вопрос. Кто здесь кошка, а кто щенок? Кто кормит, а кого кормят? Кто кого приручил?

Он протянул руку через стол, чтобы взять фарфоровую сахарницу. Его пальцы, длинные, с бледной кожей между фаланг, на мгновение замерли в сантиметре от её руки, лежавшей на скатерти. Она видела каждую прожилку на его коже, чувствовала исходящее от неё тепло. Она не отдёрнула свою руку. Не могла. Её собственные пальцы слегка задрожали, предательски выдав внутреннюю бурю.