Её тело затряслось от беззвучных рыданий. Граф Степан молча обнял её за плечи. Верея, наблюдая за этой сценой, сделала незаметный шаг вперёд. И тут её взгляд упал на небольшой свёрток в руках Лилит, который та, в своём расстройстве выронила на пол. Из свёртка выкатилась старая, потемневшая от времени серебряная погремушка, простая, без каких-либо украшений или гербов.

— Простите, — тихо сказала Верея, поднимая её. — Вы обронили.

Лилит, увидев погремушку в её руках, издала новый, сдавленный стон

Верея замерла с погремушкой в руке. И вдруг без всякого предупреждения, её охватила волна такой всепоглощающей, чужой тоски, что у неё перехватило дыхание. Это было сильнее, чем в её собственном ритуале — потому что предмет был реальным, заряженным десятилетиями боли. Перед глазами на мгновение проплыло видение: не берег тумана, а детская комната старого образца, и маленький, светловолосый мальчик с невыразимо печальными глазами одиноко сидит на полу. Он тянул руки к кому-то, кого не было рядом, и его тихий, сдавленный плач проникал в самое нутро. И сквозь это воспоминание проступало другое — тяжёлое, безразличное, голодное внимание. Оно было здесь. Оно было в этом металле, в этой памяти.

Она чуть не выронила погремушку отшатнувшись. Её лицо побледнело. Теперь она понимала. Видение в Запретном отделе, ритуал Александра Коробейника, его младший брат Николай, чьё имя было стёрто из всех хроник... Эта вещь была связана с ним. С исходной жертвой. С тем, чьё горе стало семенем, из которого проросло чудовище. И эта жертва, этот мальчик, не ушёл — он ждал. Всё это время ждал.

— Ваша светлость, — её голос дрогнул, она обратилась к Дмитрию, игнорируя остальных. — Мне нужно показать вам кое-что. Сейчас. И Лидии. Это не может ждать.

Дмитрий, всё ещё пытаясь успокоить тётку, кивнул Верее, его взгляд был полон вопросов. Он приказал проводить Лилит и графа в гостевую, пообещав присоединиться к ним, и повёл Верею в свой кабинет, куда вскоре вошла и Лидия.

Когда они остались втроём, Верея, не дожидаясь вопросов, выложила всё, что узнала в Запретном отделе. Она рассказала о «Зеркале» и его чудовищной цене. О своём видении, в котором увидела не только своих предков — Владимира и Анну, — но и предка Дмитрия, того самого надсмотрщика с холодными глазами, который впустил их в Гавань N. Она говорила быстро, страстно, опираясь на записи из дневника Анны и образы, всплывшие в ритуале.

Верея перевела дух, глядя на побледневшие лица Дмитрия и Лидии.

— Анна писала, что, уже обосновавшись в Гавани, она родила второго сына. Назвали Николаем. Он рос хилым, болезненным, всё время тянулся к старшему брату, Александру, словно боялся остаться один. А потом, когда мальчику было около пяти лет… он исчез. Прямо из дома, средь бела дня. Искали все, но — ни следа. Официально так и не нашли. Но Анна… она чувствовала. Она писала в дневнике: «Я знаю, куда он ушёл. Не телом — душой. Его позвали. Те, кто живёт под городом, в болотах. Они забрали его тепло, его свет. А взамен оставили пустоту. И теперь эта пустота ищет, чем заполниться».

Верея сделала паузу, давая словам осесть в тишине кабинета.

— А потом, уже после исчезновения Николя, Анна начала видеть сны. Сны о мальчике, стоящем в тумане и зовущем брата. Сначала она думала, что это её собственная тоска, её вина. Но потом поняла: зов был обращён не к ней. Зов был обращён к живому. К Александру, которого она ещё могла обнимать, слышать его смех, чувствовать его тепло. Николай не желал зла — он просто хотел быть рядом. Вернуться туда, где тепло, где семья, где жизнь. И тогда Владимир, её муж, пошёл к вашему предку, — она кивнула Дмитрию, — и попросил запечатать. Бродские тогда уже владели знаками, узорами, умели ставить границы. Они провели ритуал, чтобы отделить мир живых от мира мёртвых, чтобы Николай не мог дотянуться до брата. Но платой за это стало нечто иное. Что-то, что Анна назвала «пустотой внутри себя». Часть её материнской любви, её тепла... ушла. Навсегда. А Николай остался там, на сером берегу, один. Ждать. Ждать, когда тонкая стена истончится настолько, что он сможет… достучаться до новой жизни. До новой крови.

***

Верея вышла из кабинета, и как только тяжёлая дубовая дверь затворилась за её спиной, позволила себе остановиться. Прислонилась спиной к холодной стене, закрыла глаза и глубоко, судорожно вздохнула. В висках стучало, перед глазами всё ещё стояло то видение: маленький светловолосый мальчик на полу детской, его протянутые руки, его безмолвный плач. И погремушка. Этот холодный кусок металла, впитавший в себя столетие одиночества.

Она сжала в кармане плаща ключ от Запретного отдела — он всё ещё был при ней, холодный, тяжёлый, как и тогда. И рядом с ним, в другой руке она сжимала призрак другой тяжести — той, что лежала на её сердце каждую минуту с тех пор, как Григорий... ушёл.

— Соберись, — прошептала она одними губами. — Ты не имеешь права разваливаться. Не сейчас.

Она открыла глаза и посмотрела вдоль длинного коридора. Роскошь особняка Бродских — позолота лепнины, тяжёлые портьеры, дорогие картины в золочёных рамах — всё это казалось сейчас декорацией, театральной бутафорией, за которой дышала настоящая, древняя тьма. Впереди в гостевой, рыдала Лилит. Сзади в кабинете, остались Лидия и Дмитрий — двое, у которых было будущее. А она, Верея, шла в своё прошлое. В архивы. В пыль. В тишину, где её ждали только мёртвые буквы и, может быть, ответы, которые стоили бы ей последних крох надежды.

Она двинулась вперёд, и шаги её были твёрдыми. Никто из слуг, попавшихся на пути, не посмел поднять на неё глаза — слишком страшная энергия исходила от этой женщины в тёмном плаще.

Внизу в вестибюле, она остановилась перед высоким зеркалом в тяжёлой дубовой раме. Оттуда на неё смотрело бледное лицо с тёмными кругами под глазами и плотно сжатыми губами.

— Врёшь, — тихо сказала она своему отражению. — У тебя ничего нет. Кроме долга. И знания.

Она резко отвернулась и вышла через ту самую потайную дверь в сад, откуда пришла. Холодный утренний воздух ударил в лицо, пахнущий прелой листвой, сырой землёй и тем неуловимым, болотным запахом, что пропитывал весь этот город. Город, который она должна была защищать. Ценой каких угодно сделок.

Верея быстро пересекла сад, выскользнула через калитку в переулок, где её ждала наёмная пролётка. Кучер, закутанный в тулуп, дремал на козлах. Она окликнула его, назвала адрес — не свой особняк, а старый корпус архивов, тот, что ближе к университету. Там, в тишине пыльных залов, она могла думать. Искать. И, возможно, оплакивать то, что уже никогда не вернуть.

Пролётка тронулась, застучали колёса по булыжной мостовой. Верея откинулась на жёсткую спинку сиденья, прикрыла глаза. Перед внутренним взором снова встал Григорий — живой, улыбающийся, каким она его помнила до всего этого кошмара. И рядом с ним — образ Лидии, стоящей у камина с рукой на животе, полной той самой жизни, которую Верея так отчаянно пыталась вернуть в свой опустевший дом.

— Прости меня, — прошептала она в пустоту, сама не зная, к кому обращается: к Григорию, к Лидии или к той части себя, которая ещё могла чувствовать что-то, кроме ледяной решимости.

Город проплывал мимо неё серыми, размытыми пятнами: угрюмые фасады, мокрые от утренней измороси крыши, редкие прохожие, кутающиеся в пальто. Она не видела их. Она видела только узор. Тот самый чешуйчатый узор, который проступал сквозь плоть мёртвой птицы, сквозь века молчания, сквозь ложь и предательство.

Но выбирать не приходилось. Она уже сделала свой выбор, когда впервые взяла в руки ключ от Запретного отдела. И теперь оставалось только идти до конца.

Пролётка свернула за угол и скрылась в серой утренней мгле, оставив позади особняк Бродских — маленькую крепость света посреди океана надвигающейся тьмы.

***

Дмитрий молча привлёк Лидию к себе, и она уткнулась лбом в его плечо, вдыхая знакомый запах — смесь табака, дорогого одеколона и того неуловимого, особого тепла, что шло только от него. Несколько секунд они стояли так, в тишине, нарушаемой лишь потрескиванием углей в камине и далёким, приглушённым гулом города за окнами.