Под брезентом лежал парень, лет двадцати пяти. Лицо его было неестественно бледным, восковым, но абсолютно спокойным, умиротворённым. На губах застыла лёгкая, почти детская улыбка. Он мог бы спать. Но грудь под замасленной робой не поднималась, а синева под ногтями и в уголках губ была красноречивее любого крика. Первый официально зарегистрированный случай «сонной болезни». Не смерть в муках, а изымание. Уход без борьбы, без предсмертного хрипа. Эта безмятежность, это спокойствие пугали своей противоестественностью больше, чем самая искажённая болью гримаса.

Дмитрий резко отвернулся, почувствовав, как по спине, под тёплой подкладкой шинели, пробежала струйка холода, не имеющая ничего общего с ледяным ветром пустыря. Это был холод изнутри, из той самой глубины, где таился его родовой дар, груз Смотрителя. Он закрыл глаза, пальцы в перчатках сжались в кулаки. Нужно было отсечь шум. Навязчивый, тоскливый вой ветра в ржавых фермах. Тревожный, приглушённый шёпот солдат его охраны, выстроившихся цепью по периметру и старавшихся не смотреть в чёрный круг. Прерывистое, свистящее дыхание инженера Семёна Петровича. Он оттолкнул это, как отталкивают назойливую тварь. И впустил в себя Город.

Здесь, на Газовом Меридиане, оно было тяжёлым, больным, сбившимся с ритма. Воздух был пропитан не только привычной, почти родной вонью гари, серы и перегорелого металла — знакомым амбре так называемого прогресса Гавани N. Сквозь этот густой шлейф пробивался другой, чужеродный и оттого особенно отвратительный — запах озона после мощного электрического разряда, смешанный с металлической остротой, словно лизнули анод гальванической батареи. Но под этим, глубже, чуялся тяжёлый, сладковато-приторный шлейф. Запах старой, стоячей воды, болотной трясины, гниения корней и тины. Та самая вонь, что витала над северными болотами, откуда начинался город.

Оно — эта чуждость — была холодной и абсолютно безразличной, как взгляд слепой рыбины из глубоководной впадины. Но в её структуре, в этом резком, отрывистом отпечатке, угадывалась не хаотичная стихийность, а жёсткая, безэмоциональная, нечеловеческая логика. Не прорыв природной силы, а применённая сила. Работа инструмента. И этот инструмент пах озоном и тленом.

Он медленно, заставляя себя дышать ровно, сделал первый шаг, начав обход впадины по кругу. Его сапоги с глухим, неприятным чмоканьем вязли в рыхлом, неестественно холодном грунте. Земля здесь будто лишилась внутреннего тепла, остыла до температуры могильного холода. Взгляд его, привыкший выхватывать несоответствия, скользил по полированному краю, по чёрному зеркалу глины внизу. Тусклый свет, пробивавшийся сквозь вечный, липкий смог, мелькнул в чём-то маленьком и блестящем на самом краю пропасти, будто яма выплюнула это в последний миг. Дмитрий остановился, наклонился. Инстинкт велел схватить голой рукой, но разум вовремя натянул кожаную перчатку. Он подцепил находку.

Осколок стекла. Но не простого оконного или даже лабораторного. Оно было неестественно толстым, тяжёлым в ладони, с идеально гладким, зеркальным сколом. И был отлив — не синий, не зелёный, а глухой, гнилостно-фиолетовый, будто в самую толщу материала при выдувке вплавили частицу чего-то иного, чуждого кремнезёму. Качество, недоступное ни одному городскому стеклодуву. Такое стекло могло родиться только в печах столичных или заграничных лабораторий, подчинённых военным или особым научным ведомствам. Дмитрий поднёс его к бледному, больному свету дня. На поверхности, почти стёртые, угадывались следы гравировки: часть серийного номера, уголок логотипа. Шрифт был лаконичным до аскетизма, без вензелей и излишеств. Почти военным. Холод от стекла, странный, проникающий, будто прожигал кожу даже сквозь плотную кожу перчатки. Память отозвалась внезапной, острой болью в виске. Имя, которое он надеялся никогда больше не вспоминать, всплыло из глубин прошлого, пахнущего формалином и безумием.

— Капитан Марков, — бросил он, не оборачиваясь. Голос прозвучал ровно, но в тишине, установившейся вокруг ямы, он прозвучал как выстрел.

Офицер его личной стражи подошёл бесшумно, его лицо под козырьком фуражки было неподвижным, каменным, но глаза, острые, как у сторожевого пса, сузились, уловив перемену в тоне.

— Собрать всё, что найдено в радиусе ста шагов, — приказал Дмитрий, тихо, но так, чтобы каждое слово врезалось, как гвоздь. — Каждый камень. Каждую щепку. Каждый осколок, крупнее песчинки. Просеять весь верхний слой грунта. И увезите тело. Тихо. Не через главные ворота. Чёрный ход в морг при больнице Старых Складов. К лекарю Фоме. Только к нему. Никаких записей в журнале происшествий. Никаких формальных протоколов. Это не происшествие. Это — инцидент. Понял?

— Так точно, ваша светлость. Понял, — капитан чётко кивнул, приняв на себя груз этой новой, тёмной тайны. Его взгляд стал ещё тяжелее.

— И этого инженера, — Дмитрий кивнул на Семёна Петровича, который замер, поняв наконец, что стал свидетелем чего-то, что больше, чем авария, что это — вход в иной, страшный мир. — Взять с собой. «Гостевые покои» в Башне на неделю. Для его же безопасности. Чтобы ни с кем. Ни слова.

— Слушаюсь.

Дмитрий снова зажал осколок в кулаке. Странный холод стекла был теперь единственным, что он чувствовал. В голове, настойчиво и неумолимо, крутилось имя, тень от прошлого, которое, казалось, было похоронено вместе со Старшим Светом, революцией и хаосом распада. Ворг. Доктор Ворг. Тот, чьи немыслимые эксперименты на стыке запретных наук и остаточной магии, на грани этики и безумия, породили саму Лидию — или, точнее, вселили в её мать, женщину, тот самый тёмный сгусток энергии, что стал душой и проклятием его жены. Тот, кто исчез после падения Совета, как крыса с тонущего корабля, прихватив с собой архивы, образцы и, возможно, чёрте-что ещё. Если это его почерк, его материалы… то эта дыра — не просто авария или природная аномалия. Это — продолжение. Цель теперь — не создание «Моста» между мирами, как в те безумные дни, а нечто иное. Что-то, что требовало таких бесшумных, аккуратных жертв и оставляло после себя не руины, а геометрически совершенную, выверенную пустоту. Потребность в пустоте. Это осознание пугало больше всего. Потому что оно было бесчеловечным.

Возвращение в штаб-квартиру Триумвирата, расположенную в мрачном, но надёжном здании бывшей Крепостной Канцелярии, не принесло покоя. Напротив, стерильный, вымытый с щёлочью холод кабинета лишь подчеркнул тяжесть находки. Здесь пахло свежей краской, но под ней, в самых порах старого камня, сквозил старый, знакомый запах страха и тайн. На массивном дубовом столе, начисто очищенном от обычных кип бумаг, лежали теперь три предмета, выстроенные в зловещую, немую триаду: зловещий фиолетовый осколок пробирки, будто капля застывшей, отравленной крови; лаконичная, отпечатанная на пишущей машинке сводка о шести новых случаях «сонной болезни» в смежном районе Старых Складов (все — тихие, ночные, без свидетелей, будто люди просто выключались, как газовые рожки); и развёрнутое донесение от внутренней службы безопасности, испещрённое красными пометками. В нём цитировались речи Кассия, лидера «Союза Старой Крови».

Тот уже не просто клеймил Триумвират, а в своих пламенных, истеричных речах на подпольных сходках в доках и на чердаках называл жертв с Газового Меридиана «первыми невинными мучениками, принесёнными на алтарь безбожия и гордыни новой власти, отрёкшейся от корней».

Дмитрий откинулся в высоком кожаном кресле, с усилием, почти болью, стиснув виски пальцами. Головная боль, тупая и навязчивая, билась в такт неровному мерцанию газовых фонарей за огромным, забранным в чугунные прутья окном. Он чувствовал себя не правителем, а уездным лекарем, который пытается поставить диагноз чумному городу, сам каждую секунду рискуя заразиться и рухнуть. Потянулся, нащупал знакомый выступ под столешницей. Лёгкий щелчок — и из потайного, замаскированного под дубовую панель ящика выдвинулся тонкий футляр из потёртой чёрной кожи. На нём тускло серел вытисненный сусальным золотом гриф: «Архив Смотрителя. Только для глаз носителя».