— Тебе, Лидия, — стать не божеством, не идолом, а Сердцем. Ядром новой паутины, что опутает этот город и заменит собой старую, обветшавшую паутину. Мы дадим тебе защиту, доступ к архивам, знания, о которых ты и не мечтала. Мы научим тебя не подавлять твой дар, не бояться его, а направлять. Взамен ты станешь живым гарантом нового баланса. Нашего баланса.
Она повернулась к Верее, и в её позе, всегда безупречно прямой и неприступной, появилась едва заметная усталость, тяжесть материнства, отягощённого властью.
— А ты, дочь моя, перестанешь быть беглянкой, играющей в мятеж. Вернёшься в лоно семьи не как провинившаяся овца, а как полномочный посол. Мост между миром, который отжил, и миром рожденного в муках. Боль не оправдание для слабости. Но её можно закалить, как сталь, и превратить в острое лезвие. Я научу тебя. Я покажу как.
И наконец, её внимание, подобное прицелу, полностью сосредоточилось на Дмитрии. Он стоял, всё ещё защищая своей спиной Лидию, но его , прежде уверенная и воинственная поза, потеряла часть былой твёрдости, проступила неуверенность человека, стоящего на краю пропасти, за которой маячил призрак былого величия.
— А вас, герцог Бродский, усталая система, которую вы пытались оспорить, вышвырнула, как отработанный шлак. Но новая система, которую я строю, ценит сильных. Ваше место — в Совете Старших. Не в качестве опального изгнанника, чьё кресло вот-вот займёт какой-нибудь услужливый щенок... — она сделала крошечную, но значимую паузу, и её взгляд на мгновение скользнул по Лидии, — ...а в качестве преемника покойного Ричарда Безупречного. Да, герцогиня, тот самый удар, что ты нанесла ему в гроте, оказался смертельным. Амбиции перевесили осторожность, и пал он от руки того, кого считал всего лишь инструментом, расходным материалом. Вакансия главы его фракции... открыта. И нам нужен человек, который знает истинную, кровавую цену этой власти и понимает, кто на самом деле держит её нити. Вам предлагаю вернуть не просто статус. А обрести его вновь — но уже на своей шкуре, зная его изнанку.
Слова её падали, как отполированные, холодные камни, в гробовую тишину кабинета. Дмитрий не шевельнулся, но его пальцы, всё ещё сжимавшие край каминной полки, разжались на секунду, будто ощущая призрачную, но желанную тяжесть утраченной власти, лежащую на ладони. Возвращение в Совет... Место Ричарда. Того, чья смерть отчасти, лежала теперь и на их совести. Глоток ледяного, спёртого воздуха обжёг лёгкие. Где-то в глубине, внизу живота, сжалось давно забытое, горьковато-сладкое, ядовитое чувство — предвкушение мести, торжества, восстановления справедливости, замешенной на чьей-то смерти. Он посмотрел на Лидию, поймал её взгляд, и в нём читалось тоже сложное, гремучее чувство не радость, но мрачное, неизбежное удовлетворение от сведения одного из смертельных счетов.
— А Григорий? — тихо, но неотступно, словно шило, вонзающееся в нарастающее напряжение, спросила Лидия, не отводя взгляда от Матери. — Его смерть просто... списывается со счетов? Становится этой самой «платой за переход»? Очередной статьёй расхода в ваших бухгалтерских книгах власти?
— Смерть Григория, — Мать снова посмотрела на разбитые очки, и в голосе, ровном и металлическом, не дрогнула ни одна нота, ни одна полуинтонация, — это трагический, но необходимый элемент перехода. Война, которую вы начали, пусть и не объявляя её, требует жертв. Мы можем либо бесконечно оплакивать павших, либо сделать так, чтобы их жертва не была напрасной и принесла реальные, осязаемые плоды. Мой вариант предлагает последнее. Григорий стремился к знаниям, к разгадке тайн этого мира. При нашем союзе его исследования, его наработки не канут в лету — они лягут в основу фундамента нового мира. Это будет лучшим памятником.
Она выдержала паузу, давая своим словам, как медленному яду, просочиться в самые потаённые, тёмные уголки их сознания, туда, где живут не осознанные, подавленные амбиции и малые, но такие уязвимые слабости. Она не предлагала утешения, она предлагала транзакцию, где их горе и их вина обменивались на силу и положение.
— Вам не нужно отвечать сейчас. Я не требую сиюминутной клятвы. У вас есть время. До рассвета. Подумайте. Взвесьте. Примите моё предложение — и вы получите всё: силу, чтобы отомстить тем, кто действительно виноват, власть, чтобы больше никогда не быть пешкой в чужой игре, и... законное, признанное место у руля новой эпохи. Откажетесь... — небрежно, почти с презрением, мотнула головой в сторону окна, за которым лежал враждебный, тёмный, неспящий город,
— ...и я оставлю вас на растерзание старому миру, тому, что был до вас. Уверяю вас, его методы куда менее цивилизованы, чем мои. И куда как более болезненны. Они не станут предлагать договор. Они сожрут вас без остатка.
Сказав это, Мать развернулась с неестественной, почти бестелесной плавностью и бесшумно вышла из кабинета, оставив за собой не шлейф духов, не запах, а лишь ощущение ледяной пустоты, разрежения и тяжести невыносимого выбора, в котором горький порох мести был приторно смешан со сладким, дурманящим мёдом обещанной власти.
Дверь закрылась так же тихо, как и открылась. Тишина вернулась, вновь заполнила пространство, но теперь она была иной — густой, взрывоопасной, начиненной до предела ядом соблазна и тяжёлыми, невысказанными мыслями. Она давила на виски, шептала на ухо соблазнительные кошмары.
Верея не двигалась с места, сжимая в онемевших пальцах свинцовый футляр, в котором вдруг почувствовалась не сила, а тяжкая обуза, ярмо. Затем, медленно, как во сне, как лунатик, она опустилась в ближайшее кресло, сгорбилась, склонилась и закрыла лицо руками, спрятав его от мира, от этого чудовищного выбора, от унижения, где жизнь Григория, его любовь, его ум, были приравнены к политическому весу, к «необходимым элементам». Из-за сжатых, белых от напряжения пальцев вырвался тихий, прерывистый, детский стон — первый, который она себе позволила, и тотчас же подавленный. Плечи её мелко, беспомощно и неприлично дрожали, выдавленные наружу судороги горя сталкивались с холодным ужасом перед решением.
Лидия, превозмогая собственную слабость, глухую боль в обожжённых руках и тяжесть в душе, наклонилась к ней через узкий проход между креслами, и её перебинтованная ладонь, неловкая и бережная, легла на вздрагивающую спину подруги. Говорить что-либо, искать пустые слова утешения было бессмысленно, кощунственно. Она просто касалась её, делила с ней эту немую, всесокрушающую тяжесть, зная, что её собственная вина в этой боли — немала, и что предложение Матери было обращено в первую очередь, к ней, к её силе, к её аномальности.
Дмитрий стоял у камина, смотрел в огонь, но видел уже не пепел потерь и не лик погибшего друга, а отсвет будущих канделябров в пышном зале заседаний Совета, ощущал вес мундира, расшитого золотом, слышал тихий, почтительный гул голосов, затихающих при его появлении. Лицо было искажено внутренней борьбой, стыдом и жаждой, но в уголках губ, неподконтрольных воле, играла чуть заметная, предательская тень — не улыбка, а гримаса давно забытого торжества, прорвавшегося сквозь горе и усталость. Возвращение. Имя Ричарда, стёртое из списков живых. Власть. Она была так близко, что почти можно было коснуться её рукой, и этот миг был слаще, чем вся горечь утраты.
А Лидия, не отнимая руки от спины Вереи, смотрела на тот самый свинцовый футляр, что теперь лежал на коленях подруги. И он казался ей не инструментом праведной мести, а жалкой, детской игрушкой на фоне той чудовищной, многоуровневой игры, где ставками были души, а костями — судьбы целого города. И где приз был так ослепительно сладок, что ради, возможно, стоило попытаться забыть едкий, горчащий вкус пепла на губах и принять новую суть, которую ей так цинично и точно навязали.
***
А в это время, в подземной лаборатории, куда не доносились ни вздохи, ни скрипы, ни отголоски тягостных разговоров, царил иной, бесчеловечный порядок.
Воздух был стерилен и ядовит, пах формалином, окислённой медью и сладковатым, приторным дымком ладана, который не мог перебить, плотный запах тления, пропитавший каменные стены. Ричард Безупречный лежал на мраморном столе, больше похожем на алтарь для жертвоприношений, чем на место научных изысканий. Безупречный, с иголочки фрак был аккуратно срезан ножницами, обнажив грудную клетку. Но под бледной, почти фарфоровой кожей была не плоть, не мышцы и не кость, а нечто иное, чудовищное: чёрная, ветвистая, похожая на молнию паутина трещин, будто стекло, изнутри выжженное неземной энергией. В центре этой паутины зияла рваная, неровная полость, из которой сочилась маслянистая, тёмная, почти чёрная субстанция, слабо отражавшая тусклый свет ламп и источавшая тонкий, зловонный аромат распада.
