Верея, сдвинув на затылок свою маску-енота, наливала в глиняную кружку дымящийся травяной настой. Ее движения были осторожными, почти материнскими, но в ярко-зеленых глазах читалась тревога и усталость, глубже морщинок у губ.

– Выпей, солнышко, – голос ее звучал приглушенно, нарушая гнетущую тишину архива. – Шалфей и ромашка. Успокоит нервы. Поможет уснуть без... кошмаров.

Лидия машинально взяла кружку. Тепло обожгло пальцы, но внутрь не проникало. Она сделала маленький глоток. Горьковатый вкус трав разлился по языку. «Уснуть?» Сон был теперь еще одной тюрьмой, населенной тенями доктора Моргана и запахом горелой плоти.

– Верея... – голос Лидии сорвался, хриплый и чуждый. – Этот... «гость». Внутри. Он... он всегда был? Со мной? – Она подняла глаза, полные немого ужаса и вопроса. – Или... письмо?

Верея обменялась быстрым взглядом с Григорием. Тот стоял чуть поодаль, у стола, заваленного странными приборами: медными чашами, кристаллами на цепочках, флаконами с мутными жидкостями. Его лицо в тусклом свете было непроницаемой маской ученого, лишь стекла очков холодно блестели.

– Письмо, – твердо сказала Верея. – Помнишь? От «подруги»? В самый разгар твоих мучений с Бродским? Оно пришло... как спасательный круг, да? Намекая на выход?

Лидия зажмурилась, пытаясь прорваться сквозь туман боли и лекарств, окутавший ее память. Образ конверта с изящным, но чужим почерком... Дрожь пробежала по спине. Не волнение – холод. Ледяной, пронизывающий до костей, когда ее пальцы коснулись бумаги. И тогда – шепот. Не в ушах. Глубже. Прямо в костях черепа. Словно кто-то провел ледяной иглой по извилинам мозга. И резкая, кинжальная боль в виске, заставившая ее пошатнуться. Она тогда списала на стресс, на бессонницу...

– Холод... – прошептала Лидия, потирая висок. – Шепот... как ржавые петли. И боль... острая, здесь. – Она ткнула пальцем в висок. – Я... я думала, сойду с ума. Еще больше.

– Ты не сходила с ума, Лидия, – голос Григория прозвучал резко, как удар скальпеля по тишине. Он подошел, сняв очки. Его глаза, лишенные увеличительных стекол, были неожиданно острыми, пронзительными.

– Ты стала жертвой. Целью. – Он указал на приборы. – Позволь мне подтвердить. Это важно.

Лидия, подавленная, кивнула. Процедура была не столько болезненной, сколько изматывающе-унизительной. Григорий заставил ее держать холодный, пульсирующий кристалл. Провел дымящимся благовонием (пахло смолой и горечью) вокруг ее головы. Капал какие-то масла на запястья. Лидия чувствовала, как «гость» внутри нее – тот самый темный, клокочущий сгусток ярости и подозрений – встрепенулся, словно почуяв угрозу. В висках застучало, в груди заныло знакомым, гнетущим холодом. Воздух вокруг нее сгустился, запах озона смешался с травами.

Григорий наблюдал. Его приборы – маятники над картами, кристаллы в чашах – реагировали. Маятник над схемой, напоминающей мозг, раскачивался с бешеной амплитудой. Кристалл в чаше с чистой водой помутнел, покрылся черными прожилками.

– Да, – произнес он наконец, глухо. Глаза его сузились. – Это не болезнь. Не естественное безумие. Это инородное. Мощный. Чужеродный. – Он ткнул пальцем в точку.

– Внедренный искусственно, – продолжал Григорий, его голос был низким, резал тишину как нож по пергаменту. Он указал на почерневший кристалл в чаше. – Через носитель. Письмо. Конверт был пропитан катализатором, а сам текст – носителем кода, спусковым крючком. При контакте... – Он сделал резкий жест пальцами, имитируя взрыв.

– Инородное тело активировался. Внедрился в энергетическое поле, в саму ткань сознания. – Его взгляд, острый и безжалостный, упал на Лидию.

– Он питается твоей болью, Лидия. Твоим гневом. Отчаянием. Чем сильнее негатив, тем он могущественнее. И тем сильнее... – Григорий постучал пальцем по своему виску, – ...искажает реальность. Подсовывает самые черные интерпретации, раздувает подозрения до размеров чудовищ. Особенно... в отношении мужа.

Лидия сглотнула ком. Всплыли образы: Дмитрий…его холодность платок с чужими духами «Темный сгусток» внутри зашевелился, пытаясь затопить ее новой волной ревнивого бешенства.

– Кто? – выдохнула она, голос хриплый от напряжения. – Кто мог... Кто?

– Практика запретная, – ответил Григорий, снова надевая очки, скрывая пронзительность взгляда. – Из арсенала Старших или их самых темных слуг. Требует доступа к артефактам уровня «Невидимого Ока» или подобной скверне. И.… глубокого знания жертвы. Ее слабостей. Ее боли. – Он многозначительно посмотрел на Верею.

Та кивнула, лицо стало жестким.

- Ох…Лида… еще кое-что случилось - Верея сильнее обняла подругу, словно готовясь сказать то печальную новость. -За одну ночь… Отчий дом твой сгорел. Осталось вот.

Верея протянула книгу. Она достала из складок своего плаща нечто, завернутое в грубый, потемневший от копоти холст. Развернула осторожно, как святыню. Два потрепанных тома. Кожа переплета одного была обуглена по краям, страницы – пожелтевшие, хрупкие. Другой – в синем коленкоре, знакомом Лидии до боли. «Сладкое приключение»? Нет. Это был дневник матери. Тот самый, что она нашла в роковую ночь.

– Мы нашли их в пепле, Лида, – тихо сказала Верея, протягивая книги. – В кабинете отца... или рядом. Чудом уцелели. – Ее голос дрогнул. – Думаю... тебе нужно это увидеть.

Лидия с трепетом взял дневник в синем переплете. Пальцы скользнули по знакомой шершавости обложки. Она открыла его наугад. Знакомый, но искаженный яростью и отчаянием почерк матери впился в сознание:

«Июнь 1899-го. Этот брак – моя тюрьма! Алексей покупает меня, как вещь! А ребенок... этот ребенок в моем чреве – не радость, а цепь! Навеки приковавшая меня к палачу! Я ненавижу его прикосновения! Ненавижу его власть! Ненавижу эту жизнь в позолоте!»

Лидия ахнула, будто получила удар в солнечное сплетение. Воздух перехватило. Ребенок... Это же она? Она – цепь? Нежеланное бремя? Глаза побежали по строчкам, выхватывая обрывки:

«Он говорит о долге перед родом! О союзе! Ложь! Он продал меня за место в Совете! Ричард Безупречный... этот холодный демон в обличье человека... он свел сделку! Моя жизнь... за его карьеру!»

«Лидушка сегодня улыбнулась... а я смотрю на нее и вижу только его черты... и свою кабалу. Прости меня, дитя... прости...»

Слезы хлынули градом. Не только от шока, от боли за мать, за себя маленькую, нежеланную. Но и от ослепительной ярости. Ричард. Снова Ричард! Он плел свои сети десятилетия назад! Он сломал мать, как потом пытался сломать ее! «Темный сгусток» внутри взревел, подпитываясь этой яростью, но теперь Лидия видела его. Видела врага.

В этот момент раздался резкий, металлический звон – сигнал скрытого коммуникационного устройства на столе Григория. Он резко развернулся, схватил небольшой медный цилиндр, из которого выдвинулась узкая лента с шифрованными значками. Его глаза быстро бегали по строчкам. Лицо стало каменным.

– Подтверждено, – произнес он ледяным тоном, разрывая ленту и бросая ее в пламя ближайшей лампы. Она вспыхнула синим огнем, распространяя резкий запах озона.

- Что подтверждено? – тихо спросила Лидия

– Пожар. Несчастный случай… – Григорий фыркнул, звук был сухим и злым. – Поджог. Следы магического усыпляющего агента высочайшей концентрации. Почерк... изысканный. И химический ускоритель горения. Редкий. Дорогой. – Он повернулся к женщинам, его взгляд был тяжелым.

– Закупки ингредиентов... ведут в сеть аптек «Феникс» – Григорий выдержал паузу, давая леденящим словам впитаться, как яду.

– Контролируются через три уровня подставных лиц... – он достал из складок плаща еще один обгоревший, но аккуратно разглаженный листок – копию страницы бухгалтерской книги. – ...и в конечном итоге, через трастовый фонд... «Безупречного Наследия». Ричарда Альфонсо Безупречного.

Он положил листок на стол рядом с дневником матери. На нем четко виднелись: список редких химикатов включая те, что Григорий только что назвал, даты закупок непосредственно перед пожаром и печать фонда – стилизованный нефритовый трилистник. Неопровержимая улика.