– Отец, это бред! – Лидия резко повернулась. Жар ярости залил щеки. Глаза сверкнули, голос дрогнул от сдавленного гнева. Пальцы впились в ладони.

– Скоро годовщина. Я ему не нужна, как и он мне! Его тетки, как коршуны, требуют наследника! – Она процедила сквозь зубы, брезгливо вздернув бровь. – Смотрят на меня, как на неудачный эксперимент по скрещиванию.

– Уже так? – Штокман усмехнулся, откинувшись в кресле с показной небрежностью. Прищуренные глаза холодно оценивали дочь.

– А ты сообщила ему об этом? Только не говори, что его реакция такая же.

– Хуже. Он замолчал. В отношениях стало еще холоднее, а его визиты в бордели – обыденностью. – Лидия села напротив, спина прямая как штык, взгляд уставился в пустоту за спиной отца. Голос звучал глухо, с презрением. «Зачем мне физический контакт, когда можно просто… вызвать желание? Как рыбы оплодотворяют икру на расстоянии» – циничный шепот Бродского в библиотеке, услышанный отцом, жёг ее память.

– Значит, действуй, как он. Заведи любовника. Забеременеешь и скажи, что от него. – Штокман пожал плечами, будто советовал сменить перчатки.

– Начнутся разговоры. Ребёнок не будет похож на отца. Он же чистый представитель Старого Света. – Лидия криво усмехнулась, пальцы непроизвольно коснулись гладкого фарфора вазы – подарка матери, названного Дмитрием «милым провинциализмом». В голосе звенела горечь.

– Найди любовника из Старого Света. – Фраза прозвучала как приговор. Взгляд Алексея стал жестким, расчётливым.

– Ты защищаешь их. – Лидия прошептала, полная бессильной ярости. Плечи поникли, но глаза – те самые зеленые глаза – горели холодным, стальным пламенем. – А страдать и искать выход должна я.

Алексей тяжело вздохнул, потирая переносицу. Усталые, но цепкие глаза изучали лицо дочери.

– Лидия, дорогая, – голос смягчился, но в основе оставалась сталь.

– Я понимаю тебя. Но развод сейчас... невыгоден. Опасен. – Он сделал паузу, давая словам вес. – Опасен для тебя. Для нас всех. Его семья... герцоги Старого Света. Их влияние глубже, чем кажется. Каждое слово отдавалось эхом в тишине кабинета.

Вспышка памяти: Бродский год назад. Выпускник университета, безупречные манеры, бархатный голос, очаровавший всех. Но за ширмой – чудовище. Алексей слышал его откровения тёткам в библиотеке: «Она слишком обычна. Плоть без магии... Зачем физический контакт? Вызову желание... Как рыбы оплодотворяют икру на расстоянии». Холодный, высокомерный тон. Даже видавшие виды аристократы были шокированы таким презрением к жене. Лидия менялась на глазах: от влюблённой девушки – к этой холодной, раненой женщине. Зелёные глаза, некогда нежные, теперь горели смесью боли и презрения

– Дочь, потерпи, – Алексей произнёс мягко, с теплотой, слегка коснувшись руки Лидии. – Либо... воспользуйся вариантом, который я предложил. Хочешь, я скажу тёткам, что ты останешься у нас на ужин? – Он попытался улыбнуться, подбодрить. Лидия чуть заметно вздохнула, взгляд стал рассеянным.

– Да, не откажусь. – Пальцы разжали кулак, нащупывая в складках платья конверт. – Тогда я навещу Елену? Слышала, она снова впала в транс. Штокман нахмурился, качнул головой:

– Думаю, не стоит. Ночь была тяжёлой. Лучше зайди к матушке. Она в большой гостиной, подбирает сиделку для Елены. Лидия молча кивнула. Поднявшись, она бесшумно вышла, оставив отца одного с тяжёлыми мыслями и стуком дождя по стеклу, напоминавшим о невыполненных обещаниях болотам.

Гостиная дышала строгостью: тяжёлые бордовые шторы, массивная резная мебель с выцветшей обивкой, старинный письменный стол. Ольга Витальевна Штокман сидела в кресле у окна. Седые волосы – в безупречном пучке, очки строго на носу. Поза – аристократичная, спина – прямая. Перед ней на столике – тот самый «провинциальный» фарфоровый сервиз и блокнот с замершим самонаписывающимся пером. Напротив, съёжившись под пронзительным взглядом, сидела кандидатка в сиделки.

– А если пожар, а у Леночки припадок? Какие действия? – Голос Ольги Витальевны резал воздух. Пальцы нервно барабанили по ручке кресла – единственная выдача внутренней бури. Девушка заторопилась с ответом, но хозяйка резко вскинула руку:

– Большое спасибо. Вы нам не подходите. – Слова были ледяными, жест отворачивания – отчаянным, словно она гнала прочь и собственное бессилие.

В этот момент вошла Лидия. Выражение лица Ольги Витальевны преобразилось мгновенно: глаза заискрились теплом, улыбка стала мягкой, радушной.

– Лидия, дорогая! – Она протянула руки, голос дрожал от неподдельной нежности и тревоги. Быстрыми шагами направилась к дочери.

– Здравствуй, мама. – Лидия ответила широкой, искренней улыбкой. Зеленые глаза заблестели, на щеках выступил легкий румянец. Она обняла мать, щека прижалась к плечу.

– Очень рада тебя видеть

. – И я, солнышко, и я! – Ольга Витальевна смотрела с обожанием, гладя дочь по спине. – Останешься на ужин? Велю приготовить твое любимое. Комната твоя ждет.

– Да, останусь, – Лидия участливо сжала материнскую руку, но в тоне прозвучала легкая укоризна. – И, мамочка, не суетись, пожалуйста. – Она властно, но нежно взяла женщину за руку, большим пальцем поглаживая кожу. – Дай девушке договорить. Мы все заслуживаем шанс быть услышанными.

Лидия повернулась к кандидатке. Взгляд был внимательным, без холода. Услышав слова о шансе, девушка благодарно улыбнулась – тепло, с искренним сочувствием. Лидия кивнула ей, в этом жесте – тихая солидарность.

Хозяйка дома, окинув соискательницу холодным оценивающим взглядом, медленно повернулась к ней.

– Хорошо, – произнесла она сухо. – Дам тебе неделю испытательного срока. Буду смотреть, как ты обходишься с Еленой. Ночные дежурства – возможны. И следи за лампами. Их мерцание... ее тревожит. – Она кивнула на магические светильники, чей неровный свет действительно бросал тревожные тени. Девушка чуть склонила голову.

– Поняла, – прошептала она, сделав плавный, глубокий реверанс, демонстрируя покорность. – Приступаешь завтра. В семь. – Ольга Витальевна выпрямилась. – И как звать-то?

– Ляля.

– Ляля. Ступай. Ждем утром.

Новая сиделка бесшумно скользнула к выходу. Ее шаги потерлись о ковер, затем затихли в коридоре. Воздух у дверного оберега дрогнул, поглотив ее.

В гостиной остались мать и дочь. Ольга Витальевна наклонилась вперед, прищурив глаза с участливой тревогой.

– Ну, рассказывай, – голос ее был мягким, но в глубине таилась сдавленная ярость. – Как дела? Лицо невеселое. Он... продолжает изводить? Дочь, болезненно поджав губы, подошла к дивану и усталым жестом пригласила мать сесть рядом. Голос звучал глухо, безнадежно:

– Да. Все по-старому. Работать в министерстве запретил. А это... это было единственное, что давало силы. Там я чувствовала себя... собой. Человеком. А не... – она замолчала, опустив глаза. Голос стал тише, надломленным.

– Да, ради этого и пришла. Умоляла отца... Но он сказал – никак. Слишком опасно.

Мать нахмурилась. Глаза сверкнули сталью. Голос зазвучал резко, срываясь на высокой ноте:

– Как это «никак»?! Возьми и разведись! Сейчас же! Я не позволю им обращаться с тобой, как с... как с той икрой! Я с ним поговорю! Сейчас же поговорю! – Она порывисто вскочила, будто готовая ринуться в бой. Дочь умоляюще подняла руку. Пальцы дрожали, но голос обрел неожиданную твердость:

– Мам, не надо! Не сейчас. – Ее рука непроизвольно легла на скрытый карман платья, где лежало письмо. – Отец пообещал найти выход. И я... я верю, что он есть. – Интонация стала мягкой, но утверждающей. – Я найду его. Это решение.

Мать вздохнула. Плечи внезапно сникли, выдав беспомощность. Взгляд потеплел, она виновато покачала головой:

– Ох, дорогая... Ох, Лидушка... – Голос сорвался, стал хриплым. – Я была против. Видела его холодные глаза. Но это было... их общее решение. Твоего отца и... – Она нервно схватила серебряный колокольчик со столика и дважды резко позвонила. Звон прозвучал тревожно, нарушая тягостную тишину. Сделав глубокий вдох, она выпрямила спину, пытаясь взять себя в руки. Мягко улыбнувшись – улыбкой, полной усталости и бесконечной любви, – предложила с заботливой интонацией: