Пол комнаты перетянул меня к себе. Едва успев выставить руки, я упал. Боль обожгла плечо. Я завалился на спину. Стал судорожно поворачиваться, чтобы упереть взгляд под себя, когда Теор, ухватив за шиворот цаниобы, выволок меня наружу и захлопнул дверь.

Безумие окончилось. Наскоро ощупав себя и убедившись, что переломов нет, я откинулся на землю. Старался дышать медленно, глубоко. Закрыл глаза и еще какое-то время видел мельтешение кружащейся комнаты. Тошнота притихла, но не отступила.

– Что это было? – спросил я слабым голосом.

– Говорю же, не знаю. В прошлый раз ничего подобного не происходило. Да и поймите, тут ведь… Я не знаю этого места. Совсем не знаю. Я там никогда не был.

– Значит…

– Значит, это то, что вы принесли с собой.

– Я там тоже не был.

– Тогда я ничего не понимаю…

Мне потребовалось еще несколько минут, чтобы окончательно прийти в себя. Отдышался, размял ушибленное плечо и нехотя встал.

Отчаяние лишило последних сил. Не было желания куда-либо идти.

– Все это бессмысленно…

Теор промолчал. Не подбадривал меня, не уверял, что мое отчаяние здесь – ключ к свободе. Осунувшись, побледнев больше обычного, он только качнул головой. Не стал поправлять выбившиеся пряди волос.

– Идем, – нехотя прошептал я.

После вертевшейся комнаты пространство вокруг изменилось. Земля почернела. Я видел, как от подошв Теора тянется липкая слизь. Он, кажется, ее не замечал. А все двери соединила едва различимая серебристая струна – в единую путаную сеть. Устремленная в бесконечность низка однообразных воспоминаний.

Новые двери. Я уже не разглядывал узоры на филенках, не размышлял о замысле Нитоса. Просто шел наугад, дергал ручки, мельком заглядывал внутрь, шел дальше.

– Удивительно… – вздохнул Теор.

Я промолчал, не стал ни о чем спрашивать. Говорить не хотелось.

– Я о лигурах, – чуть позже Теор продолжил и без моих вопросов. – Какая все-таки в них заключена сила! Меняют природу и человека, подстраивают под себя целый мир. И в то же время – вот, дают возможность заглянуть в глубины своего существа. Какой же властью обладал тот, кто их создал? И если это были Предшественники, то почему… Почему они сами исчезли? Почему бросили в какой-то пещере столь могущественные вещи? Ведь если доподлинно знать, как обращаться с лигурами, можно выстроить величайшую ойгурию, покорить сотни и тысячи народов. Возвыситься на недостижимых высотах власти. Неужели Предшественники этого не хотели? А каахнеры? Почему они отказались воспользоваться лигурами? Почему так настойчиво скрывали следы Предшественников и почему замуровали их наследие в пустых Гробницах?.. Хотел бы я хоть на один шаг приблизиться к разгадке этой тайны, понять, что скрывается за пологом отделяющих нас веков. Что в наших Землях творилось в эпоху Сотворения, в годы Предшественников?..

– Могу поздравить. Теперь остаток жизни можешь только об этом и думать. Хотя… с ядом Азгалики времени у тебя осталось немного.

И опять замелькала череда лиц. Мы видели Ильну, Леану, Микку, ее сына, Сорта, весь наш отряд, Птеарда, Вайрика, Пилнгара, Горсинга. Не видели только самих себя. Теор появлялся лишь в образе совсем еще маленького мальчика.

Вновь заглядывали в десятки разнообразных помещений. Дважды оказывались в «Хмельнесе» и «Хозяйнике Анаэллы», один раз – в доме Орина и даже в ратуше Авендилла.

Теор безучастно шел рядом, ничего не говорил, однако дважды насилу выдергивал меня из комнаты, если вдруг считал ее опасной или просто внушающей страх.

В первый раз мы вышли из дома, стоявшего напротив ратуши Авендилла. Солнечный день, расчищенное от облаков небо, запах цветущего лета. Никаких завалов. Город открылся безлюдным, но чистым, еще не узнавшим запустения. Вот только брусчатка, да и все здания вокруг казались вылитыми из черного стекла – совсем как дорога в тумане у Подземелья Искарута. От того места, где мы вышли, до парадных дверей ратуши вели две линии северных трещоток – тех самых, которые ставят за Кумаранскими горами, чтобы предупреждать путников о надвигающемся осколочном вое. Получилась размеченная тропа, будто нарочно поставленная здесь для нас. Я усмехнулся, представив, что мы сейчас зайдем в ратушу, поднимемся на второй этаж, в приемный зал, а там вновь откроем комнату Нитоса:

– Что будет, если мы войдем в комнату, при этом оставаясь внутри комнаты?

Теор не ответил. Ему такие размышления пришлись не по вкусу. Схватив меня за рукав, он поторопился увести меня назад и захлопнуть за нами дверь.

Во второй раз он не позволил мне сделать и двух шагов, потому что новая дверь вывела в сердце вьюги, а Теор, по его словам, никогда не бывал в таких заснеженных краях. Я не стал с ним спорить, хотя от порога протягивалась узкая тропа затишья – вьюга давила на ее прозрачные стенки, но внутрь запускала лишь редкие снежники. И это была именно тропа – проложенная десятком шагавших друг за другом людей. Судя по следам, они здесь прошли босиком, что казалось почти невероятным, учитывая холод и глубину снега. Я вспомнил историю северного форпоста, но особого интереса к тропе не проявил. В конце концов, было бы глупо искать на ней Илиуса.

Я все чаще задумывался об участи книжника, которого увидел в начале пути, – о том, что он, заглянув в чужое сознание, оказался заперт здесь навечно. Утратив человечность и, возможно, способность мыслить, стал частью комнаты, частью выродившегося лигура. Теперь мысль о яде казалась приятной. Не так уж плохо умереть. Хуже утомиться до предела своих возможностей и навсегда остаться возле этого предела, граничащего с так и не наступающей смертью, – подпитываться силой комнаты: иссохнув, еще долгие века блуждать среди одинаковых дверей. Искать то, чем никогда не обладал.

Я дернул очередную дверь.

Нам открылась горбатая, мощенная грубым булыжником улочка. Здесь стояли глинобитные дома с соломенными крышами. Вдоль цоколей единым налетом лежали объедки, очистки, обломки. Квартал бедняков.

– Улица Горнатора, – прошептал Теор. – Здесь мы жили, когда… Когда отец совсем опустился, нам пришлось сюда перебраться. И здесь я его убил.

– Найдем дом, в котором все случилось. – Я переступил через деревянный порог и поплелся вниз по брусчатке.

В этот раз Теор меня не остановил.

Над нами стелилось чистое летнее небо. Несмотря на грязь квартала, воздух показался на удивление свежим, приятным. Я отчасти приободрился. Подумал, что смогу найти какие-нибудь зацепки на том месте, где погиб Илиус. Странно, что мы не оказались здесь раньше, ведь для Теора это место было знаковым.

На тесных верандах сидели бедняки. Наличники растрескались и были наспех замазаны глиной. Оконные проемы зашторены лоскутами вретищ или задраены досками. В домах получше окна были затянуты желчными пузырями мягконосов, пластинами серебристой слюды или дубленой кожей.

Чувствуя, как подо мной прогибаются гнилые доски, я поднялся на одну из веранд. Толкнул дверь. За ней открылся мрак, как это было в сумеречном доме Эрина.

– Почему там пусто? – спросил я, указывая в непроглядную черноту.

– Я там не был. – Теор остановился за моей спиной. – Не помню этих помещений. Не забывайте, этот мир ненастоящий. Он соткан из моих воспоминаний и представлений. Вы можете путешествовать по нему – покинуть пределы моего Матриандира, но вскоре поймете, что всюду стоит мрачная завеса. Этот мир ограничен, и он не развивается. Но бывает и так, что темнота обрастает моим воображением. Я упрощаю, искажаю то, чего не знаю. Такие выдуманные места – самые липкие, тягучие. Они хуже зыбучих песков Медвежьего зева в Западных горах. Углубившись в вымышленные воспоминания, можешь уже не выйти на твердую почву настоящей памяти. А значит, утонешь в себе.

– Твердую почву? Здесь все – зыбучий песок…

– Может быть. Но отсюда, с поверхности живых воспоминаний, уйти легко. Пока не погрузился глубже, ничто не помешает вернуться в ратушу.

– Насколько глубоко здесь можно опуститься в себя?