Мы погружались в сумерки, и свет огней делался ярче.
Передо мной высилась стена. По ней шли глубокие трещины, будто длинные извитые многоножки. Вскоре я увидел люстру – черную, с растопыренными подсвечниками, затянутую пологом паутины. Она казалась большим пауком, спустившимся с потолка на железной цепи. Я вспомнил, что Теор, с его худыми руками и ногами, с удивительной гибкостью и неуклюжей манерой двигаться, сам напоминает паука. Сердце стянуло холодными нитями. Я представил, что привязан к спине огромного насекомого с длинными лапами. Почувствовал, как его острые ворсинки впиваются мне в кожу – их не могла сдержать даже плотная ткань цаниобы. Сглотнул. Тряхнул головой, прогоняя наваждение.
Сердцебиение глухо отдавалось в висках.
Я смотрел на люстру. Скользил взглядом по стенам, потом опять взглянул на дверной проем.
– Стой… – прошептал я. – Стой!
В дверном проеме Громбакх отчаянно, но беззвучно махал рукой. Подзывал. Я никогда не видел его таким напуганным.
– Теор. – Я отвел светильник в сторону, чтобы лучше видеть творившееся снаружи.
Ответа не было. Теор молчал и все так же настойчиво шел вперед, увлекал меня в глубь ратуши. Громадный человекоподобный паук, привязавший к себе новую жертву и уносящий ее в логово, чтобы пожрать живым, обезумевшим от страха. Острыми, зубчатыми жвалами вырывать куски плоти и смотреть, как я исступленно кричу, как боль заливает меня целиком…
Гром не успокаивался. Беззвучно кричал, колотил кулаком по двери. Звал меня вернуться.
– Теор! Там Гром… Что-то случилось. Теор?
Никакого ответа. Только движение вперед.
Я резко остановился. Безумная мысль. Желание убедиться, что за моей спиной в самом деле стоит именно человек, а не паук. Чуть повернул голову, но вовремя остановился – краем глаза уловил быстрое движение в темноте.
Замер.
Посмотрел на парадные двери ратуши. Они теперь были закрыты.
Слюна стала тягучей. Неудобно сглатывать. В висках колет тяжелой пульсацией.
В тишине отдаленно послышался шепот:
– Умоляю, не делайте так. Не поворачивайте голову. Не верьте тому, что видите. Тут никого нет. Только мы и наши страхи.
– Прости.
Никаких пауков. Какая глупость… Меня удивила слабость и податливость собственного ума.
Веревка натянулась – Теор опять шел вперед. Пришлось заново подстраиваться под его шаг.
Я смотрел на запертые двери ратуши и думал об охотнике. Теперь понимал, что истерика Громбакха была лишь наваждением, сотканным из моих же страхов.
Ратуша, а точнее, то, что в ней обитало, хорошо эти страхи чувствовало, использовало. Оставалось надеяться, что сам охотник ничего подобного не увидел. А ему вполне могло представиться, как Теор превращается в гигантское насекомое, как я отчаянно зову на помощь. Выхватить топор и ринуться внутрь, спасать гибнущего друга… Тут бы даже Тенуин его не удержал.
«Нужно тасовать мысли. Нельзя сосредотачиваться на одной из них».
Я опять посмотрел на стену. Трещины на ней сместились. Изменили изгиб, сползли к полу. Еще один страх.
«Я знаю, куда вы направляетесь. В Авендилле у вас нет друзей. Там нет его младшего брата».
Сейчас все это казалось до боли очевидным. Но откуда все это знала Азгалика? И чего на самом деле добивался Теор? Не может человек так рисковать своей жизнью, окружить себя таким кольцом лжи и хитрости с единственной целью – протянуть руку к затерянным сокровищам мертвого книжника. Или может… Так ли хорошо я знаю людей, чтобы сомневаться в их алчности? И все же для простого рыскаря Теор слишком уж безропотно принял свою участь, когда мы оказались отравлены ядом и поставлены перед необходимостью за каких-то пять дней одолеть Пожирателя.
– До сих пор не верится, что Азгалика – жена Нитоса, – прошептал я.
– Пожалуйста, не надо ничего говорить.
– Прости…
Светильник подрагивал в руке, разбрасывал кругом красные пятна, а с ним подрагивал десяток теней.
Теней здесь было больше, чем предметов.
Душно. Густой неприятный воздух. Как в котловане Лаэрнора…
Я раскрыл рот. Стал глубже дышать. Вспомнил скульптуры на Торговой площади. Их разверстые от ужаса рты, в которых виднелись комья сухого дерна. Или не сухого… Почему-то сейчас казалось, что земля была влажной, болотистой. И чем больше я вглядывался в свои воспоминания, тем отчетливее видел грязь, перемешанную с тиной и торфяной слизью, видел копошащихся в ней червей. Черных, маленьких, покрытых множеством ворсинок. Они были во всех скульптурах на площади…
Почувствовал легкие прикосновения ворсинок к своему небу. Многоножки неспешно ползли по моим зубам, щекотали десны. Язык потяжелел. Слюна сгустилась липкой жижей, затекавшей мне в горло, обложившей легкие. Я боялся закрыть рот, уверенный, что сразу почувствую вкус земли и слизь раздавленных насекомых. От этого раскрывал рот еще шире – так, что уже сводило скулы. По губам вниз, к подбородку, тянулись раздвоенные хвостики чешуйниц. Надрывно колотилось сердце. В руках началась дрожь. Я сбился с шага, наступил на пятку Теору.
«В ратуше ничему и никому нельзя верить. Даже себе… В первую очередь себе».
Я опять позволил страху одолеть меня. Осознав это, приободрился. Понял, что должен проявить волю. Простонав, сжал кулаки, захлопнул рот – так, что лязгнули зубы. Ничего. Поворочал языком. Всего лишь слюна. Обильная, холодная. Но больше ничего. На лбу выступила испарина. Выдохнув носом, я опять подстроился под шаг Теора.
Вдоль стен стояли тумбы. На них высились серые, затянутые паутиной фарнитные вазы. В ряд висели потемневшие картины в резных рамах. В них едва проглядывали укрытые пылью и копотью образы. Портреты улыбались, но их улыбки выглядели зловеще, давно превратились в тусклый оскал.
Из парадного зала мы вышли в коридор. Пространство сузилось. Хорошо. Так проще. Теперь по обе стороны были двери. Чуть приоткрытые. Черные щели, в которые едва бы удалось просунуть руку. Просунуть руку в черноту… Почувствовать, как упираешься в липкую жижу…
«Нет! Остановись. Ищи другую мысль… Думай о чем-то другом. Еще один страх».
Чем дальше мы шли по коридору, тем больше дверей я видел. Темный выход в зал отдалился. Двери… Я представил, что за ними до сих пор таятся жители Авендилла – те из них, кто не смог сбежать из города. Кто стал его вечным пленником.
«Они ждут, чтобы мы зашли поглубже, и тогда… тогда можно выйти из своих убежищ, окружить нас».
Подумав так, различил скрипы, будто двери действительно открылись. Испугался, что из комнат хлынет мрак, поглотит огонь в светильнике, и его пламя тут же начало подрагивать.
Я вновь и вновь запрещал себе думать о своих страхах. Хотел зажмуриться, но вовремя вспомнил слова Теора: «Всегда смотрите прямо. Не закрывайте глаза. Даже моргать старайтесь реже». Эта мысль породила новые страхи. Я стал думать, что ослепну, что мои веки покроют корки струпьев… От этого страха переметнулся к другому. Вновь посмотрел на двери. Увидел, что они заперты. Все до одной. Никаких щелей. Я чувствовал, как выматываюсь…
Теор остановился. Я почувствовал тепло его спины. Не оборачиваясь прошептал:
– Что там?
Неизвестность пугала. Хотелось обернуться, но я сдерживал себя.
– Ничего… Тупик. Раньше тут был проход.
– Раньше?! Ты не говорил, что мы ищем что-то конкретное.
Хотелось отбросить эти игры, сказать Теору, что я знаю о комнате Нитоса, однако правда сейчас могла его испугать.
– Нужно в соседний коридор. Может, там проход еще открыт.
– Проход куда?
– На обходную лестницу.
– Теор…
– Да?
– Ты знаешь, куда мы идем?
– Знаю.
– И…
– Доверьтесь мне. Просто доверьтесь. Мы уже близко. Не думайте об этом. Сомнения породят новые страхи.
