То, что мы стояли в Совьем доле, не вызывало сомнений. Ехали по Пчелиному тракту, но оказались на Лаэрнском тупике. Как это произошло, уже никого не интересовало. Главным было придумать, как отсюда выбраться.

Когда лес на наших глазах перекрасился в фиолетовый, Эрза скомандовала разворачиваться. Тен сказал, что это не поможет, но Эрза была непреклонна. Приказала всем мчаться назад. Надеялась вернуться к развилке. Совий дол располагался на южной окраине Лаэрнорского леса, и Эрза заверила, что мы за полчаса доберемся до Старой дороги.

Скакали во весь опор. Минутаны отличались выносливостью, но были не такими быстрыми, как лошади, поэтому мы с Миалинтой отстали. Отчаянно колотили минутанов по бокам, криками призывали их двигаться быстрее. Напрасно. Те, кто ускакал вперед, уже через двадцать минут остановились. Никакой развилки. Чучело. Таранные столбы. И наша наэтка. Причем чучело, сраженное стрелой, вновь стояло к нам лицом. А наэтка – с дальней стороны от газырн.

Эрза в гневе выхватила клинок. Одним ударом отсекла чучелу голову. Та с неприятным шелестом прокатилась по шершавой поверхности карнальской плиты.

– Вот что значит жадничать, – проговорил охотник. – Надо было лучше кормить лес.

– Куда? – Теперь Эрза смотрела на Тенуина. Значит, признавала свое поражение. Соглашалась довериться чужому следопыту.

Лаэрнорский лес был неоднородным, состоял из нескольких самостоятельных участков, каждый из которых время от времени расширял свои границы с одного края, а с другого отчасти сокращал, но, в общем, оставался неизменным многие сотни лет. Наил-Гир, или Черный дол. Нор Ундир, или Светлый бор. Бортлин-Гир, или Тихий дол. Серый лес, или Пепельная долина. Всего – четырнадцать разных участков, самым большим из которых считался расположенный на севере Хребтовый дол. Чуть меньше был Озерный, или Каахнерский, лес – в нем скрывался город Лаэрнор; его границы четко и неизменно отмеряли стены даурхатта.

По кромке Лаэрнорского леса тянулся Окружной лес, где-то на полверсты глубиной и ничем не примечательный, по деревьям и живности напоминавший Равнский или любой другой лес из тех, что росли вблизи от Целиндела.

Мы находились в Совьем доле, названном так из-за пестрокрылых лараутских сов, прилетавших сюда летом с предгорий Лараутского хребта (в его южной части открывалось уже известное мне Айликменское плато). В Совьем доле росла редкая, больше нигде не встречавшаяся мерцающая лиственница. Ее хвоя сама по себе была пепельно-серой, но легко перенимала оказавшиеся поблизости яркие цвета. Чем больше цветов наполняло дол, тем более замысловатые узоры складывались на ветвях. В какой-то момент они вовсе начинали мерцать, перебирая всю известную палитру – казалось, что по деревьям струятся фонтаны сотен радуг, слитых в единый поток и перемешанных в поиске самых удивительных сочетаний.

Прежде в летнюю пору сюда приезжало много людей – любоваться тем, как искрит бор, встречающий пестрокрылых сов. Ничего подобного не видели уже двенадцать лет.

С тех пор как выродился Лаэрнор, совы перестали сюда прилетать. Да и все пестрые растения пропали. Бор погрузился в непробудную серость, лишь изредка разбавляемую благодаря случайным зверькам или путникам. Впрочем, те, кто еще отваживался ехать по Лаэрнскому тупику, предпочитали серые цвета цаниобы, чтобы не тревожить дремавший лес и не выдавать свое присутствие.

– До заката меньше четырех часов, – монотонно, без страха или воодушевления, говорил Тенуин. – Ночевать в лесу нельзя.

– Ночуем на дороге? – с надеждой спросил Феонил.

– Нет. Здесь еще хуже. Здесь мы как на ладони.

– На дороге всегда спокойнее, – заметил Густ.

– Спокойнее на Кумаранском тракте. А на Старой дороге хуже, чем в пасти у маргулы, – проворчал Громбакх.

– Что ты предлагаешь? – спросила Эрза у Тенуина.

– Сворачиваем с дороги. Едем на юго-восток. Если мы действительно в Совьем доле, часа через три вернемся на Пчелиный тракт – туда, где должны были находиться сейчас. А если мы все-таки на Старой дороге и только…

– Только что?

– …не понимаем этого.

– Ну да…

– Тогда будем все четыре часа ехать по Равнскому лесу, что не так страшно. Если повезет, найдем проселок. Выйдем к Дровне или на левый берег Карны.

– Дровня сейчас пустует.

– Это неважно.

– Лучше взять на юго-восток, – предложила Эрза. – Мы на Лаэрнском тупике. Никаких «если». Мы не можем стоять на Старой дороге и не понимать этого. А значит, ехать лучше в сторону Розбарга. Выйдем к лесопилке. С той стороны тракта будет поспокойнее.

– Поддерживаю, – кивнул Феонил.

– Ну, не знаю. Я бы лучше опять к лагерю вышел. Там ведь наши… – Густ пожал плечами.

– Там ничего вашего нет. Даже следов, – отмахнулся Громбакх.

– Неважно, – ответил Тенуин. – Лес изменился, и мы не знаем, как именно. Он вполне мог переступить через Старую дорогу, поглотить ее. А если мы все-таки там, где и должны быть, а не на Лаэрнском тупике, то юго-восточное направление будет означить…

– Что мы отправимся вглубь леса. Прямиком к Черному долу, – кивнул охотник.

– Он прав, – проговорил Нордис.

Всякий раз как гирвиндионец заговаривал, все замолкали и поворачивали к нему головы. Голос Нордиса не отличался ни силой, ни глубиной, но звучал так редко, что невольно привлекал внимание.

– Идем, куда он сказал. Только это не поможет.

– Многообещающе, – усмехнулся Теор. – Может, не будем торопиться? Дело важное. Я соглашусь с уважаемым Густом, что лучше…

– За уважаемого можно и пинка схлопотать, – буркнул Густ.

Охотник ободряюще кивнул.

– …лучше сделать так, чтоб не отдаляться от Авендилла. Поймите…

– Время не терпит, – оборвала его Эрза. – Вперед! Нужно спешить. До заката меньше четырех часов.

Первым в лес въехал Тенуин. За ним – Феонил и остальные. Мы с Громбакхом и Миалинтой – последними.

– Не успеем, – вздохнул Громбакх. – Ставлю лучшие портки. Не успеем…

– Принимаю. – Я подхлестнул минутана. – Ставка та же.

– Мне твои штаны до старой гузки не сдались.

– Тогда ставлю полный бурдюк лучшей медовухи из «Приторни».

– Другое дело. – Охотник повеселел. – Такую ставку я приму.

Громбакх мог не беспокоиться за свои портки. Когда осталось меньше часа до заката, я готов был признать свое поражение. Сказал об этом вслух. Охотник только кивнул. Как бы плотно он ни зажимал рану на плече, сколько бы ни втирал в нее разжеванного клюта, им интересовалось все больше трупных мошек. Нужно было что-то делать.

– Стой! – Гром не успел меня остановить.

Пригнувшись к земле, удерживая в руках заплечный мешок, я бросился к нему. Оббежал изъеденное тело Густа. Заметил, как в его правой штанине шевелится что-то большое. Выгибается, ворочается. С различимым липким чавканьем. Значит, приползли трупники.

На ходу растоптал краснушку.

Рухнул под дерево, рядом с охотником. Замер.

Мягкие шаги в отдалении тоже замерли. Она услышала. Не могла не услышать. И наверняка все видела.

– Сожмись, – коротко скомандовал Гром.

Я весь прильнул к земле. Отвращение. Через защитную сетку капюшона видел крохотные норки. Нужно было выбираться из этого местечка. Слишком много насекомых.

Не дожидаясь подсказки от охотника, стал стонать. Повизгивать. Поскуливать. Вертелся на корнях бука, будто сам превратился в склизкого трупника.

Замер. Опять прислушался.

Мягкие шаги возобновились. Ее устроил мой концерт. Поверила. Или сделала вид. Кажется, шаги теперь отдалялись. Я их едва различал. Выпрямился. Сел нормально. Уперся спиной в бугристый ствол.

– Отходит, – протянул охотник. – Хорошо. Так, глядишь, и она меня бросит. Пакость неблагодарная!

Громбакх хохотнул и тут же выхватил у меня бочонок. Дернул крышку. Зачерпнул пальцами мазь. Густо смазал рану.

От охотника несло кислятиной. Будто он ополоснулся под разбитым сточным узлом или вовсе искупался в выгребном озере. В каком-то смысле это было недалеко от правды.