Вчера мы решили временно отказаться от поездок в Целиндел и Предместье. Эрза с Миалинтой должны были разузнать обстановку на заставе Кумаранского тракта, выяснить, какие шаги предпринял Птеард. Но утром, едва поднялось солнце, первым исчез Теор. Когда Громбакх перехватил его на выходе с постоялого двора, тот сказал, что ему осталось проведать последнего следопыта, что доверять эту встречу ни Эрзе, ни Миалинте, ни кому бы то ни было еще он не собирался. Вторым исчез Тенуин – тут уж никто не успел заметить его отъезда, но я был уверен, что он хочет проследить за кем-то из уехавшей троицы.

Все, кроме Эрзы, вернулись поздно вечером. Эрза осталась в Целинделе. Громбакх, к этому времени уже дремавший на кровати, встал неожиданно бодрый и заявил, что совещаться будет именно в потняцкой. Миалинта и Теор возражали, предлагая ограничиться одной из комнат постоялого двора, но охотник был неумолим.

Изначально потняцкие обслуживали рабочих соляных шахт. Поднявшись из слоя вечной мерзлоты, они сразу отправлялись сюда – поесть и как следует прогреться. Добыча соли давно прекратилась, а потняцкие остались.

– И пойми, – охотник вгрызался в едва прожаренное мясо, – тут дело не в крысятниках. Их бояться нечего. Я в Деодрельском лесу и не такого отребья насмотрелся – их там по своре под каждым кустом, и ничего, охотятся и лес заготавливают: поджал трухню и давай маши топором, главное на рожон не лезь.

– И все же.

– Что «все же»? Захотелось почтить могилки каахнеров?

– При чем тут они?

– «Каах» – «след», «эар» – «исчезать»[35], – пояснил следопыт.

Столы в потняцкой были в отдалении от стен, и сесть в излюбленную позу он не мог, однако и без стены сидел с прямой спиной и чуть отклонившись назад.

– А… так бы сразу и сказали. Теперь все ясно. – Мне никак не удавалось подцепить свой кусок мяса. Он всякий раз выскальзывал назад, в желоб кипящей воды. Миалинта с едва заметной улыбкой наблюдала за моими попытками раздобыть ужин.

– Тен у нас известный знаток ворватоильского, – хмыкнул охотник. – Только я бы особо не верил в его таланты. Он мне как-то напереводил с лекарских пузырьков, которые какой-то полуумок решил до сих пор надписывать по-ворватоильски. Так напереводил, что я потом два дня с горшка не слезал. Такие трели выдавал, что птицы обзавидовались. Хотя в чем-то он был прав. После залетных серенад голова как-то полегчала. И боль, и тошнота – все высралось с кишками и желудком…

– Так что там с каахнерами? – перебил я охотника.

– Таильскую пещеру запечатали. Ортванскую каменоломню запечатали. Дорогу из кумаранских плит засыпали, – перечислила Миалинта.

Из дальнейшего разговора я узнал, что ни костей, ни других каахнерских останков никто не нашел. Но удалось обнаружить их жилища в предгорьях. Простые выдолбленные пещеры с тоннелями-перемычками, большая часть которых уже обвалилась. Довольно странные жилища – ни мебели, ни посуды. Скупые рисунки с изображением не то больших закрытых глаз, не то каких-то озер или просто отверстий. И больше ничего. Пустые пещеры, о принадлежности которых к каахнерам удалось понять по искусственным стенам, указывавшим положение отдельных комнат – их кладка из крупных неотшлифованных камней и связующей прослойки на основе алонной глины оставалась неизменной. Точно такой же кладкой были заложены Гробницы, и такой же кладкой возводились стены даурхаттов. Даурхатты – самые крупные из сохранившихся строений Чистильщиков. И один из них располагался в Лаэрнорском лесу.

– Даурхатты? – Я покосился на Тенуина.

Следопыт, как всегда, сидел неподвижно, лишь изредка отвлекаясь, чтобы поднести к губам чашу разбавленного спентой хмеля. Говорил монотонно, без эмоций, а в разговоре едва поворачивал голову. Я уже привык к его манере общаться.

Всего в потняцкой стояло с десяток столов. Быть может, больше. Освещалась она скудно, и я мог просто не разглядеть закоулков зала. Собственно, на все помещение не было ни одной люстры или фонаря. Только над каждым столом низко висели масляные светильники из соляного стекла, а вдоль каменных стен крепились открытые продолговатые жаровни; огонь на броковых кирпичах безжалостно клокотал по стенам, коптил привязанные к цепям стручки ниллы, рыбу, мясо, заодно наполнял все помещение неверным жарким багрянцем. Потолок здесь был высоким, хватило бы на второй этаж. Но вместо второго этажа повсюду висели металлические чаши, в которых, как и на цепях, что-то коптилось или, усыпанное корцией, мариновалось.

Дым от жаровен густым маревом собирался под потолком – потняцкой не были страшны ни грибок, ни плесень, ни клопы с прочей неприятной живностью. Отверстий в потолке не было; дым нарочно не выгоняли, использовали для заготовки на зиму провианта, а вниз он не опускался благодаря протянутым от стены к стене воронцам – широким, отшлифованным доскам. Подобное приспособление я встречал и раньше, в родных краях. У нас их использовали в домах, где топились печи без выходных труб. Все же в какой-то момент дым в потняцкой становился настолько густым и тяжелым, что его нижняя граница, будто полотно, натянутое между воронцами, начинало колыхаться и угрожающе прогибаться к головам посетителей. Тогда половой брал складной багор и вслепую отработанным движением вытягивал его крюк к небольшому продуху – сквознячному окошку, способному за каких-то полчаса извести весь дым наружу.

– Даурхатты, – кивнула Миалинта. – В общем-то ничего особенного. Стены из все тех же камней со связующей прослойкой. Высокие, в три-четыре сажени. И толстые – такие, что могли бы защитить от штурма. И стоят ровными кругами. Без ворот, без въездов, без подкопов. Просто круги стен, поставленные не то произвольно, не то по какому-то умыслу. А круги огромные. Под стать Предшественникам. Любопытно, правда?

– Может, они их и поставили?

– Нет. Я же говорю, кладка прочная, но грубая. Каахнерская. Хотя размах впечатляет. Жили в своих пещерах, ничего ценного после себя не оставили, а некоторые из кругов в поперечнике до пяти верст. Наш, в Лаэрноре, поменьше. Версты три.

– Тоже неплохо.

– Да.

– А что за стенами?

Первый даурхатт обнаружили при Лиадоре, отце Эрхегорда. Что с ним делать, не знали, а внутрь заглядывать боялись. Думали, там – очередные калургеры, провалы, как под Багульдином, или даже места обитания подлинных, живых калургов. После коронации Эрхегорда нашли еще три даурхатта. Сам ойгур распорядился обследовать один из них. Тогда пустили через стену нескольких следопытов. Они там каждую пядь обыскали. Ничего не нашли. Ни провалов, ни калургов. Просто лес. Это было в Западных Землях, чуть южнее Ара-Култука. Ни следа каких-либо строений, ни руин, ни знаков. Пусто. Заглянули в другие даурхатты и тоже ничего не нашли.

– Ну да, – хмыкнул Громбакх.

– Что?

– А ты думаешь, если б нашли, так бы сразу и раструбили по всем городам.

– Не знаю. Но факт простой…

– Факт, что даурхатты стоят в разных местах, – говоря, охотник поглаживал бутылек с маслом для носовых бурок. – В лесах, в открытых полях, в песках, в горах. Значит, сама местность каахнеров не волновала. Волновало что-то другое. То, что они хотели спрятать. Или защитить.

– Может, когда-то там действительно что-то хранилось. – Миалинта огляделась. В потняцкой теплилось еще три соляных светильника. Если нас было пятеро, то за другими столами сидело по восемь – десять человек. Некоторые о чем-то приглушенно говорили, но большая часть молчала.

– Может?! – фыркнул охотник. Вытащил пробку из бутылька, окунул в него палец и принялся мазать им по лайтанным кольцам в носу. – Яшмовая долина, скажешь, совпадение?

– Не знаю. А вообще говори потише. Здесь могут быть уши.

Уши тут только свиные. Натерты корцией и давно сварились. – Спрятав бутылек, надышавшись маслами, Громбакх потянулся щипцами к кипятку – выхватил небольшую рыбешку-сканду, бросил ее перед собой на стол и, не дожидаясь, пока она остынет, схватил руками. Швыркая слюной, откусил голову, сплюнул ее на пол и принялся пальцами выковыривать из брюха сочную мякоть.