Посеяли. Теперь — ждать. Лето — рост, уход, полив (если понадобится — но я знал: восьмидесятый — нормальный год, без засухи). Осень — уборка. Результат.

А пока — ждать. И строить коровник. И готовить олимпийские поставки. И следить за Хрящевым. И жить.

В блокноте я написал:

«Посевная-80 — завершена. 3200 га. Все бригады — на подряде. Залежи — подняты. Крюков — справился. Кузьмич — наставник. Машина — работает.»

Чёрная «Волга» появилась у правления в девять утра — ровно, по-военному, как по расписанию. Я увидел её в окно кабинета и сразу понял: вот оно. Не потому что «Волга» — редкость в деревне (хотя — редкость: в Рассветово на «Волгах» ездил только Сухоруков, и то — не всегда). А потому что «Волга» была чёрная, без номеров на передке (номер — только сзади, что означало служебную машину), и из неё вышел человек с папкой.

Человек с папкой — в Советском Союзе — как всадник Апокалипсиса: может быть, ничего страшного, а может быть — конец света. Зависит от того, что написано в папке.

Человек — среднего роста, среднего возраста, среднего сложения. Костюм — серый, не новый, но аккуратный. Лицо — обычное, неприметное: из тех лиц, которые забываешь через пять минут после разговора. Идеальная внешность для инспектора: невидимый, незаметный, неотвлекающий. Только глаза — цепкие, внимательные, считающие — выдавали профессию.

Люся — в приёмной — побледнела. Люся бледнела при любом визите начальства, но здесь — побледнела по-особенному: «Волга» плюс папка — это рефлекс, выработанный поколениями советских секретарей.

— Палваслич, — прошептала она, заглянув в кабинет. — Там… человек. С папкой. По-моему — из органов.

— Пусть заходит, — сказал я. Спокойно. Хотя внутри — включился режим, который в «ЮгАгро» активировался при визитах налоговой: холодная голова, сухие ладони, минимум слов, максимум документов.

Человек зашёл. Представился:

— Капитан Чернов, ОБХСС. — Достал удостоверение. Раскрыл. Закрыл. Убрал. — Дорохов Павел Васильевич?

— Он самый. Садитесь, товарищ капитан. Чай?

— Нет, спасибо. — Он сел. Положил папку на колени. Раскрыл — аккуратно, как хирург вскрывает операционное поле. — Павел Васильевич, я прибыл по сигналу.

Сигнал. Слово, от которого у советского руководителя любого уровня — от бригадира до министра — начинало быстрее биться сердце. «Сигнал» — это жалоба, анонимная или подписанная, которая попала в соответствующие органы и стала основанием для проверки. Сигнал мог быть о чём угодно: от «председатель ворует зерно» до «секретарша печатает на машинке личные письма в рабочее время».

— Сигнал, — повторил я. — О чём?

Чернов раскрыл папку. Достал лист — отпечатанный на машинке, с регистрационным номером в углу.

— О нарушениях в организации подсобных хозяйств колхозников, носящих характер частнопредпринимательской деятельности. А также — о нецелевом использовании колхозных средств и техники.

Хрящев. Не Нина — Нина молчала, держала слово. Хрящев. Через Фетисова — в обком, из обкома — в ОБХСС. Цепочка. Та самая, которую Сухоруков предсказывал ещё в октябре: «Если из обкома — там я не всесилен.»

Но — спокойно. Без паники. Панику оставим для тех, у кого документы не в порядке.

— Понятно, товарищ капитан. Что вам нужно?

— Мне нужно, — Чернов говорил ровно, без эмоций, как зачитывал инструкцию, — проверить документацию колхоза за последний год. Бухгалтерию, складской учёт, документы по личным подсобным хозяйствам, строительную документацию по возводимому объекту. Срок проверки — три дня.

— Три дня — хорошо. Кабинет — выделим. Документы — предоставим. Всё, что нужно, — получите.

Чернов посмотрел на меня. Чуть дольше, чем нужно для формальной оценки. Привыкшие к проверкам знают: председатели делятся на три типа. Первый — паникёры: бледнеют, суетятся, начинают оправдываться, не дождавшись вопроса. Второй — наглые: хамят, упираются, звонят Сухорукову. Третий — спокойные: предоставляют документы и ждут. Третий тип — самый редкий. И — самый подозрительный: либо действительно чисто, либо так хорошо спрятано, что с ходу не найдёшь.

Я был третьим. Чернов — зафиксировал.

Три дня. Семьдесят два часа, в течение которых колхоз «Рассвет» жил — как жил, но с лёгким привкусом тревоги, который висел в воздухе, как запах перед грозой.

День первый — бухгалтерия.

Зинаида Фёдоровна сидела за своим столом — прямая, как линейка, в очках, с каллиграфическим почерком и выражением лица человека, идущего на расстрел. Не потому что было что скрывать — потому что проверка. Для Зинаиды Фёдоровны проверка — это личное оскорбление: её цифры ставили под сомнение.

Чернов — сел напротив. Раскрыл папку. Достал список: «Прошу предоставить: главную книгу, журнал хозяйственных операций, ведомости начисления заработной платы, акты инвентаризации, документацию по бригадному подряду.»

Зинаида Фёдоровна — молча, с достоинством оскорблённой королевы — открыла сейф. Достала гроссбухи — один за другим, тяжёлые, в коричневых обложках, с закладками. Положила на стол. Ровной стопкой, по хронологии.

— Пожалуйста, — сказала она. Тоном, каким говорят «извольте», подразумевая «удавитесь».

Чернов — листал. Час. Два. Три. Записывал номера документов, сверял суммы, проверял перекрёстные ссылки. Профессионально — я это видел даже со стороны: человек знал, что ищет. Не формально — по существу.

К обеду — закончил с бухгалтерией. Закрыл последний гроссбух. Посмотрел на Зинаиду Фёдоровну.

— Замечаний нет, — сказал он.

Зинаида Фёдоровна выдохнула. Тихо — но я услышал. Потому что стоял в дверях и наблюдал.

— Я бы удивилась, если бы были, — сказала она. И — позволила себе: — Три раза пересчитано. Каждая цифра.

Чернов — не улыбнулся. Но — кивнул. С уважением. Профессионал узнал профессионала.

День второй — склад.

Лёха. Мой кладовщик. Двадцать четыре года, чистая рубашка, карандаш за ухом, и — бледный. Очень бледный. Как стена, у которой он стоял, когда Чернов вошёл на склад.

Лёха боялся проверок. Не потому что воровал — потому что помнил Михалыча, своего предшественника, который воровал. Помнил — и боялся, что тень Михалыча каким-то образом упадёт на него. Иррациональный страх, но — понятный: молодой парень, первая серьёзная должность, первая серьёзная проверка.

— Фролов Алексей Тимофеевич? — Чернов сверился с папкой.

— Д-да, — Лёха. Заикнулся. Покраснел. Побледнел ещё сильнее (если это возможно). — Кладовщик.

— Покажите складской журнал. Акты приёмки. Накладные за последние шесть месяцев.

Лёха — достал. Журнал — аккуратный, каждая строчка — на месте. Акты — подшиты, пронумерованы. Накладные — в папке, по датам. Я его учил: документ — это защита, не обуза. Документ — твой щит. Если документ в порядке — тебя не тронут. Если нет — тронут обязательно.

Чернов — проверял. Сверял журнал с накладными, накладные — с актами, акты — с реальным наличием на складе. Ходил по рядам — считал мешки с зерном, бочки с горючим, ящики с запчастями. Записывал. Пересчитывал. Снова записывал.

К вечеру — закончил.

— Фролов, — сказал Чернов. — Чисто.

Одно слово. «Чисто». Лёха — выдохнул. Не тихо, как Зинаида Фёдоровна, — громко, как человек, которого вытащили из-под воды. Руки — тряслись. Но — «чисто». Слово Чернова — его награда. Его боевое крещение.

Я стоял за углом — видел. И — подумал: Лёха вырос. Год назад — мямлил «я ж не умею». Теперь — бледнеет, трясётся, но — выстаивает. Потому что документы — в порядке. Потому что — научился. Потому что — мой человек.

День третий — подсобные хозяйства и стройка.

Чернов — объехал дворы. Пять — выборочно. Спрашивал: сколько соток, какие культуры, откуда семена, куда продают. Ответы — одинаковые: «Тридцать соток, огурцы-помидоры, семена — от колхоза, по себестоимости, продаём — на рынке в райцентре.» Документы — ведомости Зинаиды Фёдоровны, постановление ЦК — копия, заверенная правлением.